— А, понятно. Типичная ситуация по Фрейду… Мать-ребенок, жена-мать… Он хотел избавиться от тебя, как от матери. Красив хоть был?
— Очень. Красивый мужчина, высокий, породистый.
— Изменял тебе?
— Направо и налево.
— А ты знала об этом?
— Не-а! Но в пятый год нашего супружества уехала с дочкой в отпуск к его родителям, а он в гостях у друга встретил девушку, которая влюбилась в него… Короче говоря, изменил мне открыто, явно. Я его выгнала из дома, он просил прощения, дочери было всего три года-я простила. Но для того, чтобы избавиться от ужаса пережитого, изменила ему в ответ-без желания, через силу. Потом мучалась, как идиотка, переживала.
— А затем?
— Затем мы прожили двадцать лет, и я была верна ему, и любила его, и даже в мыслях не позволяла себе измены. И вдруг год назад он перестал со мной спать вообще. Я работала тогда рекламным агентом, и как-то, случайно, зашла на сайт знакомств, для интереса полистала и вдруг увидела его фотографию и анкету: видимо, таким образом он пытался найти себе женщину для секса… До этого я была верной женой, правда…
— Тебе больно об этом вспоминать?
— Очень.
— Ладно, давай замнем для ясности и пожелаем друг другу спокойной ночи.
— Да, милый. Мне, тем более, завтра рано вставать.
— А все, что болело, оно пройдет тогда, когда ты простишь своего «безумного супруга»… — почему-то это словосочетание виртуальный собеседник заключил в кавычки.
Рика выключила компьютер, разделась, небрежно разбросав одежду по комнате, и легла; закрыла глаза, постаралась расслабиться. Вначале ей это удалось, а затем, минут через десять, когда стала накатывать дремота, в сознании неожиданно ярко высветилось знакомое предложение: «Все, что болело…»; где-то она уже слышала это, песня ли какая так начиналась, присказка ли такая у кого-то была… но у кого… зачем? «Все, что болело…» — буквы прыгали, распадаясь на ртутные шарики, вновь собирались в дружный хоровод… вот, дружный хоровод… и мотор ревет… причем здесь мотор?… и кто ревет? может быть, матадор? или мотор? или бык, реагирующий на красное? у быка болела рука… «все, что болело»… «болеро» Равеля, равелины, равновеликие лики ликующих святых, сваха, втирающая очки, потирающая руки от предвкушения комиссионных: «Ну-ка, матушка, оборотись разок, да будь ты, ей-Богу, оборотистей, в конце концов, полюбуйся, какого я тебе жениха нашла: дороден, породист, высок… «Он не низок, не высок…»-запел чей-то голос, и непонятно было, то ли это реальная сваха, то ли сваха, свалившаяся из какого-то фильма, виденного ею когда-то в маленьком кинотеатре, где она сидела вместе со своим будущим мужем, и будущее казалось таким светлым и ясным. Однако на сей раз шло другое кино; с напряжением всматривалась Рика в экран, но ничего не понимала, только неясная тревога царапала сердце да смутные видения, ведомые ведическими знаками, словно сообщали постылый посыл о стылости сизых сумерек существования. Все ее существо внезапно воспротивилось сну, затребовав срочного пробуждения. Рика открыла глаза: за окном занималась робкая заря-плотная ткань ночи редела, истончалась, очертания домов и предметов проступали явственней и четче, образуя образ обезображенного утра.
Она стала перебирать, как четки, черно-белые кадры своего сна, хотела понять, о чем поведали ведические знаки-все эти свернувшиеся свастики, звезды, круги, квадраты, головы животных, одна из которых почему-то напоминала ее бывшего супруга. Внезапная догадка обожгла Рику; и оборотень ненависти, исчезнувший было ненароком, роком вызволенный из неволи, мертвой хваткой впился в ее горло.
Так беспомощно грудь холодела,
Так шаги мои были легки…
— Ну, посмотри, пожалуйста, в своем пердимонокле, — пошутил он через силу, обращаясь к жене рано утром, — хоть что-нибудь, хоть пару копеек, ты же понимаешь, что иначе мне придется топать на работу пешком.
— Что я могу сделать, что? — отвечала жена, беспомощно разведя руками, — нет денег, нет! Я с утра еще не успела их нарисовать. Подожди немного, сейчас выпью чаю и нарисую.
— А как же… — он хотел сказать что-то резкое, но все-таки сдержался, махнул рукой, взял мусор, висящий в полиэтиленовом пакете на кованой дверной ручке, вышел, спустился вниз, перил не касаясь. Никто за ним не бежал, никто не кричал, задыхаясь, что все это было шуткой, игрой, забавой и что, на самом деле, жизнь прекрасна и любвеобильна.
