— О о-ооо! — сказал Толстый Кролик. — А ты не боишься Его?
— Кого мне бояться? — спросил Крошка Енот.
— Того, кто сидит в пруду, — сказал Толстый Кролик. — Я Его боюсь!
— Ну, а я не боюсь! — сказал Крошка Енот и пошёл дальше.
Из чрева материнского зари
рождался день. Хоть на руки бери.
И звери выходили из берлог,
и воздух оглашал победный слог.
Рождался день. И пели гимн ему
все сущие, ушедшие во тьму,
сосущие живительную кровь,
до срока покидающие кров.
Почуяв жертву, скалили клыки
и прятались в тумане у реки.
И день, разлив тумана молоко,
рождался в муках — умирал легко.
Сквозь пробитые кое-где в фундаменте дома отдушины в подвал проникали багровые лучи заходящего солнца. Через несколько минут в этот ранний апрельский вечер начнёт быстро темнеть. В подвале было жарко, душно. В многочисленных трубах сипело, булькало, рычало, хрипело.
У Максима разболелась голова, и он замолчал. А до этого рассказывал выдуманный им только что какой-то более чем сотый эпизод войны амазонок с кентаврами. Лёха, бессменный предводитель и хозяин ребячьей компании, прорычал из угла:
— Чего замолк, мыслитель ты наш бесценный? Да и ну их на фиг, баб этих беститих, всё равно от них никому никакого развлечения, одни только сложности. Давай, ври что-нибудь про этого, как его, Геракела, что ли… Во мужик был! Крутой!
Максим сидел на самом почётном месте, в центре «клуба», прислонясь спиной к трубам теплоцентра, на сравнительно чистом, недавно притащенном со свалки диване. А остальные члены Товарищества разлеглись кто на тряпье, кто на рваных тюфяках, а кто и просто на кучах гравия в отнорках подвала.
Оттуда, из темноты, изредка слышались смачные плевки, хлюпанье, хрюканье. Там вспыхивали огоньки, и по всему помещению разносилась отвратная вонь махры, а иногда и сладковатый запах горелой травки. Максиму больше не хотелось развлекать эту компашку, да и давно надо было сбегать за хлебом и накормить парализованную бабку. Лёха опять прогундел:
— Так, значится, ты Товарищество не уважаешь? Что, настроения нету? Да ведь я тебе его враз поправлю… — И из глубины подвала послышались приближающиеся шаги.
Максим скрючился, от страха вжав голову в колени. В этот миг он почувствовал неясное движение рядом, дуновение воздуха, горьковатый запах ранее вроде бы неизвестного ему цветка, и кто-то тихонько присел на диван рядом с ним.
На сжатые кулачки Максима легли легкие прохладные пальцы, и он услышал:
— Не бойся ничего! Я с тобой!
Вспыхнувший огонек зажигалки осветил тоненькую девичью фигурку в черной адидасовской куртке.
— 0! — удивился Лёха. — А у нас гости. Ну, ты даёшь, тихарик! Привел такую тёлку и прячешь ее от общества. Нехорошо! Ну что ж, мадам, пойдёмте знакомиться, для начала пожалте на медосмотр вон в то помещение. Здесь ведь не какая-нибудь кодла, а сплошь интеллигенты. — Кто-то заржал. — Колян! Разберись, кто там такой несерьёзный, выпиши ему банку для лечения. — Раздался звук удара, затем приглушённый стон, шипение, бормотание. — Специально для тебя, мадама, повторяю, что здесь собралась порядочная компания, и мы не хотим, чтобы к нам занесли что-либо нежелательное для нашего физического и морального облика. Да ты не боись, все будет хоккей, до сих пор никто не жаловался… Ну, так что ж?.. Да быстро ты, падла!
Лёха схватил девчонку за коротко стриженные тёмные волосы. Зажигалка потухла. Гулкую тишину нарушили звучные шлепки ударов. Удар — удар — удар — стон. Удар — стон — удар — вопль Лехи: «Уй-я!» — удар — «Уй-я-я-я! Ты что, дура, убьешь!» — удар — «А-а-а!»
Потом всё стихло, только Леха продолжал жалобно подвывать: «Уй-я-я!» Грудной девичий голос спокойно произнёс: «Дошло до тебя что-нибудь, скотский потрох? Если тронешь при мне хоть кого единым пальцем, будет ещё хуже, намного хуже. Понял? А это тебе для закрепления!» — И раздался звук еще одного удара.
