Подозрительность, которая встречала меня, завладела и моими мыслями. Впервые с начала нашего сегодняшнего путешествия я задался вопросом: а вдруг ошибка, которую я совершил, обратившись за помощью к психически больному, ранее судимому насильнику, гораздо непоправимее, чем мне казалось вначале? Что, если я привлек врага на свою голову? Возможно ли, что он стоит за всем этим безумием или, по крайней мере, имеет к этому какое-то отношение?
Но вместе с тем он никак не мог предвидеть, что я возьму заложника и заставлю его везти меня к Космо. Кроме того, ему разрешили покидать клинику всего три недели назад, и то лишь на несколько часов в день. Невозможно так быстро организовать все эти преступления. И я также не мог себе представить, что организация, которая на это способна, обратилась бы за помощью именно к педофилу-психопату.
Космо остановился и указал на западную сторону территории.
— Что ты знаешь о коммуне Куври? — спросил он меня.
Я смутно припоминал статью о занятом земельном участке в сердце Берлина.
— Разве это не был лагерь беженцев?
— Почти.
Космо пошел дальше и свернул с главной улицы направо на узкую тропу, где спугнул спавшую кошку, — шипя, она скрылась за деревянной стеной, на которой кто-то написал белой краской: «Есть ли жизнь после смерти?»
Ко всему прочему начался дождь, как будто одного унылого вида было недостаточно. Плотная морось пленкой ложилась на мою кожу и склеивала волосы.
— Коммуна Куври была когда-то самым большим поселением аутсайдеров в Берлине: бездомные, беженцы, торчки, сквоттеры, люди, которым отказали в статусе беженца.
Мы прошли мимо палатки, в которой работало радио. Иностранная программа с чешским или польским ведущим, языка я не понял.
— Долгое время обитателям территории на пересечении Кувриштрассе и Шлезишештрассе — отсюда рукой подать — угрожали ликвидировать их поселение. Еще до приезда бульдозеров многие перебрались сюда и устроились на большей территории, для которой пока не нашелся инвестор, который захотел бы прогнать их отсюда. Земельный участок принадлежит группе рассорившихся иностранных наследников. Пока они договорятся, пройдут годы.
— И до того времени здесь существует «Куври 2.0»?
— Самая большая фавела Берлина. Без электричества, без воды, канализации или вывоза мусора. Правда, и без полиции.
— Запретный район? — спросил я.
— Именно. Почему, ты думаешь, я отпустил твою маленькую подружку? Сюда не сунется ни один полицейский. Учитывая скрытый здесь потенциал насилия.
Он показал путь обратно.
— На восточной стороне живут безнадежные. Те, которые скорее покончат с собой, чем вернутся в ту нужду, из которой сбежали. В последний раз, когда отсюда пытались кого-то насильно вывезти, пять сирийцев, привязав к ногам грузы, угрожали прыгнуть в Шпре. Каждое постановление об обыске вызывает политический кризис. И даже если полицейские заявятся, в чем я сильно сомневаюсь, так быстро им нас не найти.
Мы еще раз свернули на более узкую темную тропинку, и Космо остановился перед сараем из гофрированных металлических листов, перед которым лежал опрокинутый складной стол с цветочным узором. Дверью в хижину служил брезентовый тент для грузовиков, нижний край которого был прижат к земле камнем.
— Эй, Космо. Почему ты здесь так хорошо ориентируешься?
Он грустно улыбнулся:
— А ты думаешь, кто-то еще будет терпеть рядом педофила с судимостью?
Он отодвинул ботинком камень с брезента.
— Когда-нибудь после терапии я хочу построить новую жизнь. Собираюсь изучать право и отстаивать права уголовников, таких, как я. Возможно, даже создать семью, обзавестись небольшим домиком и универсалом на подъездной дорожке.
— Право? — скептически повторил я. — Универсал?
Он кивнул.
— Научная фантастика, знаю. Но до того времени, то есть следующие сто лет, как только меня отпустят из клиники, я буду жить здесь, малыш, — сказал он, приподнял брезент и исчез в темноте.
ЙОЛА
Йола открыла глаза и чуть не ослепла от боли.
Яркий жгучий свет, который наполнял ее тело изнутри, прорвался наружу из-за одного неверного движения грудной клетки: она совершила ошибку, вдохнув.
Долгое время она не хотела просыпаться; боролась с водоворотом сознания, который размывал мир грез, чтобы перетащить ее на другую сторону сна. Но потом Йолу разбудил дождь; крупные тяжелые капли, которые лопались у нее на лбу, и боль, тлеющая в ней во сне, вспыхнула ярким пламенем.
«Я умерла», — была ее первая мысль, когда Йола увидела деревянный стул, похожий на школьный. Опрокинутый, он лежал на боку.
Она попыталась подняться и снова потеряла сознание. Одну минуту и двадцать девять капель спустя боль все еще была сильнее, чем когда Йола, сидя на багажнике велосипеда Штеффена, попала ногой в заднее колесо между спицами.
«Я не могу двигаться!»
