Под утро, уже вползая в ванную, Чонгук чувствует, что ноги его почти не держат. После Чихо долго надо приводить себя в порядок, и не только физически, но и душевно. У словно высасывает из него всю энергию, всю жизнь. Но Чонгук думает, что потом, где-то в темноте своей квартирки, сидя на полу ванной и в десятый раз пытаясь смыть с себя отпечатки своего брата, Чон вдоволь надумается и настрадается. А сейчас все, чего ему хочется — это горячий душ. Когда Чонгук, искупавшись и одевшись, проходит в гостиную, У сидит на диване и говорит с кем-то по телефону. Чон стоит у порога и терпеливо ждет, когда Чихо обратит на него внимание. Через несколько минут он откладывает мобильный и откидывается на спинку дивана.
— Можешь идти, — спокойно говорит Чихо и, встав, идет в душ.
Чонгук натягивает кеды, выходит за дверь и прислоняется к стене, ожидая лифт. В голове без остановки крутится равнодушное «можешь идти». Чон убеждает себя, что это нормально, он ведь ждал этого разрешения всю ночь, и происходящее — не больше, чем очередная приевшаяся работа, но он все равно вздрагивает и не в состоянии удержать искрящуюся ярко-красным мысль, сдавливает содранное о ремень запястье — услышать это оказывается неприятно. Словно бы он мог на что-то рассчитывать.
Дверцы лифта расходятся почти бесшумно. Рассеянный свет тускло падает на площадку, но Чонгук делает шаг, не глядя, привычная давящая боль в груди возвращается снова, и он к этому абсолютно не готов. Перед глазами мигают блестящие мушки, и Чон почти перестает реагировать на окружающее его пространство, потому что внутри тлеет какая-то необъяснимая хуйня, и он вряд ли вообще действительно видит и слышит, что происходит вокруг. Все силы уходят на то, чтобы унять эту тупую боль и не наделать очередную идиотскую порцию глупостей. Поэтому когда Чонгук наталкивается на чью-то неожиданно нарисовавшуюся фигуру, в первые мгновения в нос забивается только приятный терпкий запах чужого парфюма, а потом мир из монохромно-серого взрывается сотней оттенков реальности. Чон поднимает глаза и узнает в нем человека, который был с Чихо в клубе.
— Чонгук? — мужчина удивленно смотрит в расширяющиеся глаза, ступая на площадку поближе к нему, но Чон как будто не слышит. Он по губам читает собственное имя, задушено выдавливая из себя еле угадываемое «хён» в ответ и со скоростью света протискивается в дверь. Всей имеющейся гибкостью, стараясь не прикасаться к Минхеку. Ему вдруг думается, что пойманная им в чужом взгляде жалость вперемешку с раздраженным пониманием, продерет его по венам-жилам так, что еще чуть-чуть и Чонгука разорвет ядерной боеголовкой, разбрасывая по периметру гнилые горящие ошметки. И он старается скрыться прежде, чем его схватят и выпытают то, что однозначно говорить нельзя. По крайней мере, Минхеку. Поэтому Чонгуку в очередной раз гораздо проще затереть себя отстраненной маской безразличия, потому что ошибок за ним хватает и так, брать на себя ещё и эту — слишком много вины на одного человека.
Минхек хмурится, сводя брови к переносице, но позволяет мальчишке оставить этот раунд за собой. Он знает, к кому идти, чтобы получить ответы. В подъезде приходится стоять долго, Чихо открывает только через минут десять и в одних спортивных штанах. По плотно сжатым губам и напряженным мышцам, У понимает, что избежать какого-то серьезного разговора с Ли не удастся. Бросив короткое приветствие, Чихо сушит полотенцем волосы и, наблюдая, как Минхек вешает тонкую куртку на крючок, подталкивает его прямиком на кухню. Усаживает на стул, ставит перед ним пепельницу и бросает на стол запасную зажигалку, пока Мин стягивает с полки первый попавшийся стакан и закуривает.
— Во-первых, я звонил тебе весь вечер. Какого хрена ты не отвечал и не перезвонил?
— Телефон на беззвучном стоит, и я собирался к тебе сейчас, так что смысла перезванивать не вижу, — спокойно отвечает У и включает кофемашину.
— Во-вторых, почему я встретил в подъезде твоего брата? — Минхек тушит окурок о матовое стекло пепельницы и прикуривает новую сигарету. На самом деле Минхек ненавидел, когда Чихо так демонстративно игнорировал происходящее. Это случалось довольно часто, но сейчас он переходил границу даже сильнее обычного, и Ли достаточно устал терпеть все то дерьмо, что вертится вокруг Чихо, заворачивая следом и его, чтобы не выяснить все прямо сейчас.
— Во-первых, — копирует Чихо голос Минхека. — Не называй его моим братом. Во-вторых, я вызвал себе шлюху, которая, хорошо отработав заказ, ушла. — Чихо садится за стол и помешивает кофе в чашке.
— Не паясничай. Ты все-таки сделал из своего брата шлюху? — медленно выговаривает Минхек, делая особый акцент на слове «брат».
— Не брат он мне! — Чихо не сдерживается, кричит, неопределенно взмахнув руками и не удержав ложечку, которая с громким стуком проезжается по столешнице. — И он был шлюхой уже до меня. — У в порыве эмоций неловко смахивает чашку с кофе на пол и подскакивает с места.
