Чонгук понимает, что к каждому призрачному «завтра» никогда нельзя быть готовым наверняка. Чонгук думал, что спустя полгода, он все-таки поймет, что нужно делать. Найдет способ, подберет решение. Но реальность на поверку становится монолитной титановой стеной, намного более жесткой, чем он старался о ней думать. Чона разносит в ошметки о твердую поверхность при любой попытке помочь. Потому что Чонгук вдруг оказывается совершенно не готовым к такому. Перед глазами стоит, кажется, всё та же знакомая фигура, но она совсем другая. Юну будто стирают дешевым ластиком. Как никому ненужные штрихи, оставив только бледные следы ее прежней. Ни светящихся рыжих волос, ни блестящих глаз. Ничего. Потускневшие пряди, потухший взгляд, истончившиеся линии и черты на теле. Такой становится Чон Юна. От нее теперь даже пахнет совсем иначе. Не легким бризом кензо, а по-осеннему грязной скорбью, тяжелым ароматом отчаянья и болью. А ещё сигаретами. Слишком сильно, чтобы этого не замечать. Так, словно она ежесекундно втирает каждую под кожу. Заменяет едким дымом когда-то теснившегося в каждом миллиметре тонких вен и артерий Хёджона.
Чонгук к этому не готов. Он не умеет с этим справляться, и как любой другой испуганный своим бессилием ребенок — Чон сбегает. Он не хочет возвращаться домой и слишком сильно устает винить себя, что больше не в силах находиться с матерью в одной комнате и даже в одном пространстве. Но когда проходит еще полгода, а ситуация не меняется — Чонгук пугается еще больше. Он все также улыбается, когда случайно все-таки сталкивается с мамой в периметре квартиры, улыбается и видит, что никто, абсолютно никто не замечает ни его блестящих глаз, смотрящих сквозь, ни боли, которая закручивает язык по спирали. Чонгук не говорит, что давно уже в курсе, — ее уволили с работы еще полтора месяца назад — он только незаметно подкладывает еду в холодильник и всегда оставляет для нее нетронутую тарелку с ужином на столе, потому что мать практически перестает есть и начинает падать в обмороки с опасной периодичностью. Чонгуку это надоедает. Он с трудом заставляет Юну пройти медицинское обследование, бросаясь в лицо какими-то совершенно нелепыми неправдоподобными угрозами. На удивление это даже действует, а может ей просто надоедает чрезмерное внимание сына, но уже через пару недель они вдвоем сидят в ближайшей больнице и смотрят на сидящего напротив доктора, который как-то слишком осторожно объясняет им результаты. В глазах Юны нет ничего кроме пустоты и мелькнувшего там неправильного совсем ожидания, Чонгук не хочет верить, что видит именно это, потому что в его зрачках взрываются целые вселенные, наполненные ужасом и неподдельным, парализующим страхом. Доктор говорит, что у мамы вторая стадия рака, и ей нужна срочная операция, от которой женщина моментально отказывается. Чонгук даже с места подрывается, кричит, что она не имеет на это права, но не добивается этим ровным счетом ничего, — Юна впервые поднимает на него руку и громко хлопает дверью, бросая напоследок, что сама будет решать, как поступать со своей жизнью. Чонгук ее отказ не принимает. Он продолжает сначала требовать, потом уговаривать, умолять, в конце концов, но мать остается непреклонна и, кажется, начинает его по-своему ненавидеть, за то, что Чон слишком отчаянно вцепляется в нее, и отпускать не желает.
В один из вечеров внутри Чонгука всё замирает, когда Юна, выйдя из ванной, заплетается в собственных конечностях и грозится рассечь себе голову, размазывая по полу не только себя, но и остатки его самоконтроля. Чонгук даже не помнит, как подрывается с места и ошалело подскакивает к маме, кажется, со скоростью света, приклеиваясь намертво, не меньше, так, что попробуй отодрать.
Тело в его руках преступно горячее. Настолько, что это даже не просто пугает. Это топит Чона какой-то нереальной неконтролируемой паникой и заставляет прижимать Юну к своему боку с удвоенной силой. Она вообще-то дергается, но слишком слабо, чтобы это можно было назвать сопротивлением даже тогда, когда Чонгук нервно шарит по карманам в поисках телефона, но ее не отпускает. Телефон находится в правом заднем, и как назло сенсорную панель пару раз заедает прежде, чем Чонгуку удается без ошибок попасть по цифрам на экране.
Чонгук матерится через слово, потому что мама упорно пытается что-то кому-то доказать, настырно отпихивая держащую ее руку, и делает хуже разве что только себе. Ведь когда он всё-таки вваливается в душную темноту ее спальни, Чонгук чувствует, что Юна уже готова безвольно растечься по обшарпанному паркету комнаты и не быть, на что Чонгук на ощупь лупит по выключателю на стене и грубо обрывает редкие, но до сих пор сочащиеся в его сторону оскорбления.
— Можешь ненавидеть меня сколько угодно, но умереть я тебе не дам.
