В самом дальнем углу должна была лежать эта роскошная книжка в тиснённом кожаном переплёте на шёлковой подкладке. Рука Анны нащупала шершавый переплёт книжки. Она достала её и задумалась. Горькие складочки, снова улеглись в углах её рта. Эта книжечка была самою дорогою для неё вещью, и ей можно доверить самое заветное.
Анна достала из грудного карманчика вечное перо, открыла книжку, осторожно написала на первой страничке:
«Тысяча девятьсот тридцать восьмой год... Сегодня, двадцать восьмого августа, нам исполнилось два месяца... Мы уже предъявляем кое-какие требования. Отказываемся от мяса. Бедную маму тошнит».
Анна, задумчиво улыбаясь, перечитала написанное и написала ниже:
«Двадцать четвёртого августа закончены подготовительные работы на сто восемьдесят пятом горизонте. В ночь на двадцать пятое в камеру номер девятнадцать вышла первая смена бурильщиков».
Ветлугин зашёл очень усталый. Лицо у него было помятое.
— Закончили на электростанции монтаж третьего агрегата. При пуске произошла небольшая авария, — сообщил он Анне. — Нет, теперь уже всё в порядке.
Он сел, сдержанно зевнул и, щуря сразу заслезившиеся глаза, прислушался к музыке, приглушенно звучавшей в радиоприёмнике: передавали Римского-Корсакова.
— А что ваша Снегурочка, спит уже?
— Спит. Мы с ней подрались сегодня: зеркало она разбила и сама чуть-чуть не изуродовалась, — хмуро ответила Анна, просматривая принесенные бумаги.
— Это плохая примета — разбить зеркало, — сказал Ветлугин, привычно подумав о Валентине.
— В приметы не верю.
— А во что же вы верите?
— Иногда верю предчувствию. Это всё же как-то оправдывается нашим подсознанием.
— А помните, вы пожелали мне счастья... — стесняясь и сразу обретая свой девичий румянец, спросил Ветлугин. — Что это — предчувствие?
Анна оторвалась от чтения докладной записки, подняла голову.
— Пока только предчувствие, — сказала она. — Я так счастлива сейчас, — продолжала она с особенным выражением, милым и гордым, — что, мне кажется, этого счастья хватило бы на всех.
У крыльца веранды, сплошь увитой буйно разросшейся фасолью, листья которой, прополосканные последними дождями, уже начинали желтеть, были положены в грязь длинные доски. Маринка пробежала по ним и остановилась, оглядываясь.
— Вот, — сказала она и показала на узкую, изогнутую полоску, ярко белевшую на голубом, после ненастья небе.
— Ну, что же такого? Обыкновенное облачко.
— Да нет... Ты посмотри.
Маринка потащила мать за угол дома, и тогда Анна увидела далеко над горами самолёт. Он шёл на юго-восток, и прямая облачно-белая полоса тянулась за ним. Он тянул её за собой, всё суживая, как будто не мог оторваться от неё, и всё вместе походило на необыкновенную комету.
— Впервые вижу такое. Просто даже внимания никогда не обращала, — сказала Анна.
— Он на полюс полетел? — спросила Маринка, довольная произведенным впечатлением. — Мы теперь знаем, какой бывает полюс. Это такое большое поле, на котором ничего не растёт. Ледяное. Или он в Америку полетел?
— Нет, это, наверно, местный, с Лены. Может быть, он полетел туда, где были лесные пожары, — сказала ещё Анна, вспомнив радиограмму, полученную от Андрея.
И снова ревниво представила она его встречу там, в тайге, с Валентиной. Теперь ведь они едут вместе.
«Ну и хорошо, — говорила себе Анна, хмуро глядя на исчезающий самолёт. — Хорошо, что всё так благополучно обошлось. Только бы забылось то неприятное, что было у нас с Андреем в последнее время. Вот я скажу ему...»
При мысли о том, что она собиралась сообщить Андрею, лицо Анны прояснело. В этот раз ей особенно хотелось поскорее встретиться с ним.
— Ну, пойдём — сказала: она Маринке, легко повернулась на каблуках и увидела подходившего Ветлугина.
Они шли втроем по нагорью над новым шоссе, хорошо укатанным, но грязным после дождей. Наверху было суше, но и здесь решёточки от новых калош Ветлугина так и отпечатывались на чисто вымытой дорожке. Маринка сосредоточенно шагала по ним, затирала их своими тупыми, уже сношенными калошками, весело приговаривала:
— Вафля. Нет вафли.
После дождливых дней солнце крепко согрело землю, испарина от неё поднималась даже после полудня, и так приятно было итти по сырой ещё дорожке, обрамлённой кустами мягкой травы, ощущая нежное прикосновение тёплого, влажного воздуха.
— Прямо как во Владивостоке, — говорил Ветлугин. — Вы бывали там, Анна Сергеевна?
— Приходилось.
— Ну, вот, — горячо заговорил он. — Помните, там в июле, когда начинают расходиться туманы и солнце парит землю... Ах, как я люблю Владивосток!
При этом восклицании Анна невольно усмехнулась, но искоса взглянула на очень похудевшее лицо Ветлугина и улыбнулась уже иначе, как улыбаются в добрый час своему отражению.
