— Да, очень люблю, — продолжал он со своей откровенной, немножко наивной манерой высказываться, не замечая улыбки Анны. — Не осенью, когда он золотой, а в эти вот розовые, туманные дни. Я раньше любил уезжать с рыбаками под парусом... Море не такое, как в Крыму, где оно хвастливое, синее до черноты. Нет, оно у нас зеленоватое, сказочное. И вот лежишь на корме и смотришь, как туманятся сопки... А какие зелёные сопки!.. Какая у нас вообще яркая зелень!
— Хвастливая, — подзадорила Анна.
— Нет, вы это бросьте. Тут совсем другое. Зелень — это песня земли, в ней хвастовства быть не может. И море у нас зеленоватое потому, что в нём жизнь кипит. И чего только в нём нет! Меня один раз чуть не задавил осьминог, — неожиданно закончил Ветлугин.
— Правда?
— Правда, — сказал он, всё ещё мечтательно улыбаясь. — Прямо у берега схватил в камнях... на Русском острове. Спасибо, рыболовы отбили.
— Страшно было?
— Наверно страшно: закричал ведь... Потом я этих тварей-осьминогов видеть не мог. Привезут, бывало, на базар студенистое, прозрачное мясо, ноги переплетутся в узлы, все в присосках... потом их порежут на такие симпатичные куски... Вообще массу всякой дряни вывозили.
— Что же вы там делали?
— Во Владивостоке-то? Жил. Учился. Потом на каникулы приезжал к своим. Славный такой домик на Эгершельде. Козы у нас водились. Мамаша меня всё упитывала. Недавно писала: не узнать теперь Владивостока: раньше он грязноватый был, экзотика так и выпирала на каждом шагу, а теперь город что надо.
— Странно всё-таки, — сказала Анна задумчиво. — Как мы собрались: вы — с Дальнего Востока, Уваров — с Урала, Валентина Ивановна... москвичка, мы с Андреем иркутяне. Даже Клавдия — и та из Владимира.
— Знаю. Я там тоже бывал.
— А там-то зачем?
— Просто посмотреть. Я, когда получаю отпуск, всё езжу и пешком хожу много. Хочу сам увидеть, каким царством владею. Был в Средней Азии, бывал и на Кольском полуострове (вот где райское житьё для геолога!). Да... Что это вы начали говорить, что вам странно? Я перебил вас.
— Я подумала о том, что мы собрались сюда с разных сторон. Несколько лет назад мы даже и не слыхали ничего друг о друге, а теперь все болеем одним, — Анна чуть покраснела, пошла тише, легко ступая своими невысокими на каблуке сапожками. — Вот Валентина Ивановна... Она же никогда не бывала в тайге, а сегодня приезжали эвенки с верховьев Уряха и так радовались, узнав о ней хорошие новости.
— Что же они говорили о ней? — спросил Ветлугин.
— Очень хвалили. А этот Кирик такой смешной... Но они оба очень авторитетны там стали. На Уряхе, после их приезда, эвенки организовали ещё одну охотничью артель, рыбаки на Омолое баню построили... Нет, правда, она особенная, эта Валентина Ивановна, — сказала Анна, увлекаясь теперь, когда первое чувство неприязни было подавлено и когда радость ожидания целиком овладела ею. — Вы помните, как она пела тогда? Так может петь только влюблённая женщина, — неожиданно для себя сказала Анна вслух. — Счастливая, влюблённая женщина, — повторила она убеждённо.
— Да, — сказал Ветлугин радостно.
Разве мог он принять иначе для себя прозрачный намек благожелательно настроенной Анны?
— А ведь едут, — сказал Ветлугин. — Честное слово, едут.
Анна тоже взглянула вдаль по шоссе, лицо её сразу расцвело, она часто задышала, даже не пытаясь скрыть своё радостное волнение.
— Марина, не беги! Марина, убьёшься! — кричала она дочери, а сама едва сдерживалась, чтобы тоже не побежать навстречу.
Она совсем не заметила, какое выражение было у Валентины: лишь мельком взглянув на её, как всегда, красивое лицо, она вся обратилась к Андрею. Она видела только его, как он спрыгивал торопливо с тележки, как взял на руки подбежавшую Маринку, как, подбросив её, крепко расцеловал.
— Ты приехал. Ты приехал, — твердила Маринка и гладила тёмные от загара щёки отца, прижималась к его рту своим кругленьким, в улыбчивых ямочках, лицом.
— Приехал, дочка, приехал, — говорил Андрей, радуясь её радости; это помогло ему овладеть собой, но он всё ещё не решался взглянуть в глаза Анны и не здоровался с нею, продолжая играть с Маринкой.
— Что за невнимание такое? — шутливо сказала Анна, однако в голосе её прозвучала плохо скрытая обида. — Нехорошо, Андрей Никитич, меня-то ведь тоже нужно поцеловать.
Андрей пересадил Маринку на другую руку и обнял жену. Лицо её выражало тревогу. Странно ощущая под рукой её широкие, крепкие плечи, Андрей поцеловал её, глянув при этом в сторону.
— Как ты похудел, дорогой! — сказала она и провела ладонью по его впалой щеке.
— Я там всё пешком, — ответил Андрей и слегка отстранился. — Грязный я, — пробормотал он, извиняясь за своё движение. — Знаешь, как в дороге...
— Да, в дороге, — машинально повторила Анна и покраснела, оглядываясь на Валентину и Ветлугина.
Почти до самого дома она молчала, но Андрей словно не замечал этого. Он нёс Маринку на плече, и оба были очень довольны. Валентина громко разговаривала с Ветлугиным, и они тоже казались довольными.
