Так ли оно было на самом деле, либо мне всё привиделось, прислышалось, да примерещилось, я так и не понял. Я «с головой» ухнул в темное небытие вековечного хаоса, существовавшего до рождения мироздания, и который будет существовать даже после конца всех времен, и погружался всё глубже и глубже, пока не растворился в нём окончательно.
— Ох, ты ж, божечки мои, отошла сердешная! — Было первое, что я услышал, вновь выплыв из вязкого мрака безвременья. — И силу тебе не передала! Как же мы теперь будем-то, а доча? Ведь был жа у тебя задаток-то… Был! Твоею сила ведьмовская должна была стать! И кому ж теперь её дар отошел, раз твоя бабка спокойно умереть смогла?
Голос был высокий. Женский. Слегка подрагивающий и визгливый. И явно чем-то напуганный. В нем четко ощущались «нотки» панического страха и неуверенности «в завтрашнем дне», окрашенными отчего-то в ядовито-желтые тона. Я словно бы видел произнесенные слова наяву, даже не открывая своих глаз.
А старуха, выходит, отошла-таки? Отмучилась бедная? Я до сих пор помнил приоткрытую на мгновение завесу боли, с которой ведьма существовала несколько дней. Меня едва опять колотить не начало от этих «веселых» воспоминаний. Пусть ей земля пухом — она за все свои грехи с лихвою страданиями рассчиталась.
— Сколько раз вам говорить, мама?! — В раздавшемся следом сердитом и звонком девичьем голоске, наоборот, преобладали красные оттенки решительности, разбавленные серо-стальным цветом отваги и упорства. — Нету никакого вашего боженьки! И бабушка никакая не ведьма! И не существует никаких волшебных сил — враки всё это! Церковные происки — опиум для народа! И я, как комсомолка, во весь этот поповский псевдонаучный бред не верю! И верить не собираюсь!
Комсомолка? Да ну нах! Я всё еще туго соображал, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. На этих территориях комсомол, как, впрочем, и коммунистическая партия, были под запретом уже десяток лет. Откуда бы ей здесь взяться?
Да и вообще, откуда взялись все эти женщины? Голоса старух, что встретившей нас у ворот, что помирающей ведьмы, я прекрасно запомнил. Такому фокусу я научился еще мальчишкой, развивая память под руководством деда. Хотя… Вот этот задорный голосок молодой комсомолки мне кого-то очень сильно напоминал… Вот только я никак не мог понять — кого же именно?
— Акулинка! — Охнула женщина, испугавшись еще сильнее. Отчего визуальные оттенки её голоса приобрели еще более насыщенный желтый свет. — И думать не смей про комсомол! Нишкни даже! Забыла, кого сейчас в Тарасовке расквартировали? Настоящих зверей! Нацистов-эсэсовцев! Так что про комсомол свой и думать забудь! Как будто не было его никогда! — На повышенных тонах заистерила испуганная мамаша.
Ан, нет! Всё правильно — за комсомол здесь можно реально отхватить. А кого же в Тарасовке-то разместили, если мамаша их эсэсовцами и нацистами обзывает? Неужели, нацгвардию сюда незаметно перебросили? Надеюсь, что бабка моим бойцам тоже об этом рассказала. Значит, не просто так мы на мины нарвались — готовится здесь что-то серьёзное. Главное, чтобы пацаны обратно дойти сумели…
— Без бабкиной силы нам теперь даже на выселках спокойной жизни не будет! — продолжала распекать женщина свою явно упертую дочурку. — И этого паренька прятать придётся, некому теперь его мороком прикрывать… Ну, и зачем нужно было этого раненного солдатика к нам в дом тащить?
Ага, это уже обо мне разговор пошёл. За паренька, конечно, спасибо! Давно уже меня так никто не называл. Я ведь уже весьма возрастной дядька, даже молодым человеком с большой натяжкой не назвать. И мамаша по голосу, пожалуй, даже помоложе меня будет.
— А что, его нужно было просто бросить умирать? — С яростью кинулась на мою защиту храбрая девчушка. — А если бы нацисты нашли, то вообще бы расстреляли или повесили!
— А так повесят нас, дура! — истошно заорала мамаша. — Как Голубевых! Они тоже подранка-солдатика прятали! А теперь всей семьёй рядком на станичной площади на фонарях висят! А я ещё жить хочу! Хочу, понимаешь?
Ох, нихрена же себе! Неужели и до таких зверств гады докатились, что гражданских за сокрытие наших пацанов на столбах вешают, как фрицы в Великую Отечественную?
— Чем так жить — лучше сдохнуть! — Не унималась и девчушка. — Но одного-двух гадов я на тот свет с собой обязательно прихвачу! У меня граната есть!
— Ох, божечки-божечки! — вновь запричитала женщина. — За что нам всё это? Умерла мать, и сила её ушла… А я, дура, надеялась, что тебе дар бабкин отойдёт! Ума немного прибавит! Ведь родня же! Кровная! И задаток у тебя хороший имеется… Жаль мне не достался… Уж, почитай, сколь поколений дар ведовской в нашей семье из рук в руки переходил, и не счесть… — Мамаша громко шмыгнула носом. — Но никогда ещё сила на сторону не уходила…
— Мама! — неожиданно резко воскликнула дочка и, похоже, даже ножкой топнула в сердцах. — Ну что вы несёте? Совсем с ума сбрендили уже со своим колдовством! Нету его! Не бывает! И хватит уже об этом бесконечно талдычить! Если ты не заметила — горе у нас! Бабушка умерла!
