— Мадам, — капитан начал тщательно подбирать слова, объясняя ситуацию. — Все, что мы хотели, — немного выпить и перекусить, но оказались в нелепом положении из-за комендантского часа, который сами же и установили.
— Добро пожаловать. Давайте выпьем по бокалу шампанского за окончание войны. Наша женская доля — скорбеть и плакать.
После получаса оживленной беседы за поздним ужином, посвященной тому, за что стоит и за что не стоит воевать, офицеры покинули гостеприимный дом, заверив хозяйку, что непременно порекомендуют ее заведение немецкому штабу, что разместится в городе.
Хозяйку такая новость обрадовала, ведь французы от этой войны стали чуть ли не импотентами, и она тут же вручила Люку и Кардорфу свои визитки.
Возница был на месте, но спал, рассчитывая, что офицеры выйдут из заведения под утро. И был сильно удивлен, когда его попросили отвезти обратно. Они отправились к ратуше, где солдаты уже извелись, ожидая их возвращения. Автомобиль и броневики стояли с работающими моторами.
Возница отказался брать деньги, но Люк всучил ему их насильно, и довольно приличную сумму. Старый француз расплылся в довольной улыбке.
— А немцы не так уж и плохи, совсем не такие, какими мы их считали. Буду ждать вас на этом месте, мой генерал, каждый вечер. Вдруг еще пригожусь вам.
Старик поклонился и лукаво подмигнул Люку, который расхохотался, вспомнив свой недавний визит в «веселое заведение». Только сейчас капитан понял, что война наконец окончена…
Тело чувствовало приятную обволакивающую теплоту, расслабляющую, такую, как любил у себя дома, в маминой ванне. И еще он впитывал в себя приветливое журчание воды, что не по-немецки щедро лилась из большого латунного крана, наполняя большую ванну.
Андрей Родионов полулежал, привалившись спиной к нагретому металлу, и блаженствовал, закрыв глаза. Ровно сто дней тому назад (кто бы мог подумать) он очутился в этом безумном, насквозь незнакомом для себя мире, в котором его отец только-только пошел в школу.
И угораздило обычного московского студента, недоучившегося историка, провалиться в прошлое на полвека с лишним, тем паче прямиком попасть в тело самого ненавистного для него на земле человека — «бесноватого» фюрера Третьего рейха.
— Натворил ты дел, Адольф Алоизович, — пробормотал Андрей, удобнее устраиваясь в ванне, и медленно открыл глаза, не в силах поверить в то, что с ним случилось.
Ведь тогда пришел он в себя в этой лохани — на стене висело зеркало, которое он разбил в приступе ярости, а на вешалке — все тот же, знакомый всему миру, серый мышиный мундир цвета «фельдграу».
А до того были долгий бег, с колотьем в боку, тяжесть АКМ в руке и темная свинцовая гладь останкинского пруда, куда Андрей Родионов с трудом добрался после жуткого разгрома восставших темной октябрьской ночью у здания телецентра в далеком, не дожить и не дотянуться, 1993 году.
— А ведь этого уже может и не быть, — пробормотал он, снова прикрывая глаза.
