12 мая Керенский прибыл в Каменец-Подольск – там находился штаб Юго-Западного фронта, армиям которого предстояло играть решающую роль в наступлении. В городе в день приезда министра царило праздничное настроение, корреспонденты фиксировали приветственные возгласы: «Вождю русской демократии – ура!», «Да здравствует герой Керенский!», «Ура народному министру!». На фронтовом съезде председательствующий приветствовал «первого борца за свободу». Яркая речь Керенского на съезде соответствовала задачам пропагандистской подготовки наступления[728]. 13 и 14 мая военный министр посещал соединения фронта, среди лозунгов на красных флагах встречалась и надпись «Кто с Керенским, тот с нами»[729]. Пресса сообщала об этих восторженных встречах; вместе с тем 14 мая читатели газет могли ознакомиться и с важным документом, подписанным Керенским еще 11 мая, по пути на фронт[730]. Это был приказ по армии и флоту, получивший известность как «Декларация прав солдата». И дружественная министру, и враждебная ему пропаганда нередко называла приказ «Декларацией Керенского». Некоторые издания приказа украшал портрет министра, порой же Керенский упоминался как автор документа. Можно предположить, что министр надеялся укрепить свой авторитет с помощью «Декларации», ставшей для него важным политическим инструментом.
Документ давно уже готовился специальной комиссией. Он представлял собой результат компромисса между умеренными членами комитетов и теми генералами и офицерами, которые были готовы принять часть революционных преобразований в армии. Предшественник Керенского на посту военного министра, Гучков, отказался его утвердить, ибо считал реформу вредной, в этом его поддерживали верховный главнокомандующий генерал Алексеев и командующие фронтами. Коалиционное правительство обещало закрепить «демократические» преобразования в армии, а лозунг создания «железной дисциплины» требовал правового оформления. Таким образом, игнорировать подготовленный документ было невозможно. Исследователи не без основания полагают, что к началу мая борьба за армию между Временным правительством и Петроградским Советом закончилась в пользу последнего[731]. Становилось очевидным, что правительство может ввести дисциплину в вооруженных силах лишь в согласии с Советами и комитетами, в сотрудничестве с умеренными социалистами, а это было невозможно без принятия декларации.
Данным документом объявлялось, что военнослужащие пользуются всеми гражданскими правами, имеют право состоять в общественных, политических и профессиональных организациях и не могут быть подвергнуты телесным наказаниям (исключение не делалось и для отбывающих срок в военно-тюремных учреждениях). Отменялось обязательное отдание чести – взамен устанавливалось «взаимное добровольное приветствие». Вместе с тем каждый военнослужащий был «обязан строго согласовывать свое поведение с требованиями военной службы и воинской дисциплины». Пункт 14 декларации гласил: «…в боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью применять все меры, вплоть до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных». Это корректировало идею полной отмены смертной казни, провозглашенную еще первым Временным правительством. Пункт 18 предоставлял «исключительно начальникам» право назначения и смещения с должностей. Тем самым отменялся принцип выборности командиров, введенный Приказом № 1 Петроградского Совета и реализованный в ряде частей столичного гарнизона[732]. Пункты 14 и 18 вскоре стали излюбленными темами пропаганды большевиков[733].
Многие генералы были настроены по отношению к декларации критично – они считали, что с ее принятием дисциплина в вооруженных силах будет окончательно подорвана. Либеральные, консервативные и правые силы впоследствии обвиняли Керенского в том, что, одобрив этот документ, он завершал процессы, начатые Приказом № 1, а осенью появились и слухи, будто он был вдохновителем последнего[734]. Еще на совещании в Ставке 2 мая против принятия декларации категорически выступили главнокомандующие фронтов; генералу М. В. Алексееву приписывались слова о том, что она станет «последним гвоздем, забиваемым в гроб русской армии»[735]. На упоминавшейся выше встрече с министрами, состоявшейся 4 мая, военачальники также высказались против одобрения этого документа. Полководцы надеялись, что Керенский, которого они только что поддержали, не будет спешить с утверждением декларации.
