До дежурства Музы в понедельник оставалось еще два дня, а Георгий хотел удивить и преподнести сюрприз, встретив ее у входа в палату. Он представлял, как она обрадуется. Губкин теперь не мыслил себя без Музы. Может, оттого, что он обязан ей своим выздоровлением? Нет, совсем не от этого. В нем происходило нечто такое, что волновало и радовало, заставляло учащенно биться сердце.
…Наконец-то, отложив костыли, он стал передвигаться с помощью трости. Нелегко давался ему каждый шаг. Наступать всей ступней раненой ноги было нестерпимо больно. От резких движений перехватывало дыхание.
Несмотря на ограничения врачей, Губкин о каждым днем увеличивал расстояние для своих прогулок. Однажды на лесной поляне его вместе с Музой встретил Четверяков. Умудренный жизненным опытом, главный хирург сразу понял, что в скором времени ему, очевидно, придется расстаться с одной из опытнейших медсестер. Увезет ее Губкин с собой. И, досадуя на это, главный хирург в то же время радовался за них: «Они нашли друг друга и полюбили. И пусть будут счастливы… Сколько пришлось пережить этому молодому капитану! Жизнь его висела на волоске. И Муза… отдала ему свою кровь… Нет, я не вправе мешать их счастью, которое они выстрадали, заслужили».
Как ни подгонял Губкин время, выздоровление шло медленно. И тоска по боевым товарищам все чаще стала накатываться на него. А врачи предсказывали еще месяц лечения.
Муза как-то шутя спросила:
— Георгий Никитович, когда же вы пригласите меня на танцы?
— Какие там танцы, сестричка! Все еще хромаю.
— Ничего, скоро окрепнете, уедете в свою часть и забудете и о ране и о сестричке своей…
— Нет, забыть я вас теперь уже не смогу. — Георгий сказал это так проникновенно, что улыбка сразу сошла с лица Музы. — Вы же мне жизнь спасли!
Губкин всей душой рвался на фронт. После холодных и сырых траншей и блиндажей, где от каждого разрыва вражеского снаряда вздрагивала земля и во все щели сквозь накаты сыпался песок, госпиталь показался ему райским уголком. Он заново приучался держать в руках вилку, нож, удивлялся тишине в палатах, забытому вкусу белого хлеба. Но после того как пошел на поправку и собственная боль начала утихать, стала особенно заметна боль чужая. Страдальческие глаза, землистые лица и окровавленные повязки раненых угнетали его. Совсем случайно он встретил ефрейтора из своего батальона и обрадовался ему, как родному.
— Здравствуй, Штанько! Не узнаешь комбата? — дружески окликнул он ефрейтора, у которого рука была в гипсе.
— Что вы, товарищ капитан! Я, конечно, узнал вас, только моя фамилия Черненко. А Штанько тоже из нашей роты, но он погиб еще до вашего ранения, когда брали Шумшино. Штанько прошагал с вами аж с Курской дуги и в разведку ходил!
Комбат смутился, что перепутал фамилию. А ведь когда был ротным, знал всех подчиненных наперечет… Все меньше и меньше оставалось старых солдат в строю.
Встреча с ефрейтором взволновала Губкина, заставила вспомнить фронтовых товарищей из родного 2-го стрелкового батальона: Кудрявцева, Зайцева, Ветрова, Образцова. Где они теперь?
Когда Губкин вернулся в палату, как нарочно, по радио передавали его любимую песню:
Песня совсем разбередила Губкину душу. И так захотелось скорее попасть к однополчанам — на фронт!
Он делал все возможное, чтобы побыстрее вернуться в свою дивизию. Начальство госпиталя пошло ему навстречу, хотя полный курс лечения не был закончен.
Накануне выписки Губкин встретился с Музой в сосновой роще, где располагался штаб госпиталя. Последнее время Музе казалось, будто Георгий стал избегать ее, а она тянулась к нему всем сердцем. И вот он уезжает.
— Увидимся ли еще? — спросила она, крепко сжав руку Губкина.
— Непременно увидимся. И надеюсь, не в госпитале! — сказал Георгий.
Они медленно пошли по тропинке, потом свернули в глубь леса.
Георгию так было хорошо и приятно идти с ней рядом, что он действительно забыл о своей ране, хотя нога все еще побаливала. Хотелось вот так идти и идти вместе всю жизнь. Только Музе не давала покоя мысль о том, что Георгий женат. Порой, оправдывая его, пыталась оправдаться и перед собой. Не раз Муза слышала: «Война все спишет». Но легкомысленно флиртовать, хотя бы даже с симпатичным ей человеком, она не могла. Полюбила его, даже себе боялась в этом признаться.
И теперь, провожая Губкина на фронт, Муза больше всего на свете желала, чтобы он остался жив. Многое хотелось ей сказать ему, но не было сил решиться. Георгий понял душевное состояние Музы. Они остановились. Девушка доверчиво смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто ждала чего-то очень важного для себя. Такой взгляд ее он помнил еще с Саратова. Тогда Георгий, не опомнившись от фронтового ада, тоже с немым восхищением всматривался в ее черты, поражаясь той чистоте и глубокой искренности, которые отражались в каждой черточке ее лица.
Георгий обнял ее и прижал к своей груди.
