Здесь только всадник, видно, понял наконец, что ожидает его. Замычав, он взметнул своего жеребца на дыбы и бросил его в образовавшийся проход, расшвыривая на две стороны Ступакова и Титова. И ему, пожалуй, тоже удалось бы, как до этого командиру 82-го отдельного кавэскадрона Харченко, раствориться в ночной мгле, если бы его земляк Манацков не был в станице Раздорской до войны таким охотником, что ему редко когда приходилось ошибаться. Уток и гусей он бил в лёт, а когда устраивались облавы на волков, станичные охотники всегда только на него выгоняли зверя.
Не ошибся он и на этот раз, запрокинув и надвое переломив назад своего одностаничника всего одной-единственной очередью из своего автомата.
Командир 13-й танковой дивизии генерал Шевелери пригласил к себе командиров полков. Генерал занимал большой, красного кирпича особняк в центре хутора Лепилина. Из особняка выселили амбулаторию, но в чистых, высоких комнатах держался лекарственный запах. Окна выходили на площадь. В просвете единственной, надвое разрезавшей хутор улицы искрилась снегом степь.
Командиры полков собрались к десяти часам утра. Генерал еще не выходил. За белой с голубыми прожилками дверью, ведущей в его спальню, слышались позевывания, кашель, шорох одежды.
Боком протискиваясь из двери, денщик пронес из спальни к выходу завернутую в бумажный футляр ночную вазу. Командиры полков дружно отвернулись и стали смотреть в окно. Только тучный, лысеющий командир 4-го танкового полка продолжал смотреть прямо перед собой с ледяным безразличием к окружающему.
— Подполковник фон Хаке явно не в духе, — наклонился к соседу командир 93-го полка гренадеров Польстер.
Сосед его, с погонами артиллерийского подполковника, улыбнулся.
— В последнем бою с донской конницей он восемнадцать машин потерял…
— А-а… — откачнулся Польстер от соседа и с сочувствием стал смотреть на выбритое, с застывшей гримасой брезгливости лицо подполковника Хаке.
Распространяя запах одеколона, вошел со двора адъютант. Оставляя мокрые следы на полу, положил на стол пачку газет. Хаке, потянувшись, ровным движением достал со стола газету. Серые холодные глаза пробегали лист.
— Прочти, Кюн, что «Ангрифф» пишет, — сказал он с судорожным смехом, протянув газету подполковнику с погонами артиллериста.
Тот взял газету двумя пальцами, оглянулся на дверь и, минуту поколебавшись, стал читать приглушенным голосом:
— «Берлин. Вот уже несколько недель, как на всем протяжении Восточного фронта, простирающегося от Черного моря и снеговых вершин Кавказа, через жизненные центры России, области Дона и Волги, до заключенного в мертвом кольце Ленинграда, идут жестокие бои. Как по сообщениям самих большевиков, так и по оценке германских военных кругов, характер отдельных и взятых в целом боев напоминает зимнее наступление большевиков в прошлом году, когда сталинские генералы, бросая в бой небывалое количество бойцов и боевых средств, пытались добиться поворота в ходе нынешней войны. Бели принять во внимание, что на огромном протяжении (более 2000 километров) немыслимо создание непрерывного фронта, классическим типом которого был, например, французский фронт во время прошлой мировой войны, то понятно, что союзные войска оси сплошь и рядом должны ограничиваться защитой важных стратегических пунктов. Только этим и можно объяснить, почему большевики порой могут сообщать об успехах местного характера. Решающее значение имеет то обстоятельство, что большевикам не удалось даже приблизиться к главной линии фронта германских и союзных армий. О прорыве этой линии, конечно, говорить не приходится… Местами бои доходят не только до рукопашной схватки, но и до единоборства. От стойкости и решимости часто зависит судьба целого боевого участка. Маневренная оборона, которую ведут германские войска, ставит повышенные требования к среднему и высшему командному составу».
— Однако, что они называют главной линией? — сворачивая газету, вполголоса спросил артиллерийский подполковник, ни к кому не обращаясь. Фон Хаке пожал плечами. Грузный, стареющий командир 66-го полка гренадеров подполковник Рачек с горькой иронией сказал:
— В последних боях я потерял две трети полка. Что они еще могут от меня потребовать?
Ему никто не ответил. За окнами клубилась белая, вьюжная муть.
В углу кабинета на стуле; сидел человек в казачьей порыжевшей папахе, но в сером мундире германского офицера. За космами низко надвинутой папахи под крутым лбом прятались глаза. Большие красные руки лежали на коленях. Между колен свесился на ремне кавалерийский маузер, почти касаясь пола желтым деревянным чехлом.
— Какое дегенеративное лицо. Кто это, Кюн? — тихо спросил Польстер.
— Это Харченко. Он в Краснодаре у большевиков сидел в тюрьме, — отчетливо выговаривая русскую фамилию, сказал артиллерийский офицер.
— А-а, этот эскадрон…
— Вот-вот, всякий сброд…
— Он, кажется, бежал с каторги?
— У русских это называется Соловками. Можешь говорить громко, он по-немецки — ни слова.
Вошел адъютант и замер около белой двери.
— Генерал-майор фон де Шевелери, — строго сказал он, открывая дверь.
