За восемь месяцев, прошедших со дня нашей свадьбы, я пустила в ход все навыки, полученные от мамы за время нашей с ней жизни в Шпиле. Все мои дни заполняла готовка, уборка, походы за продуктами и починка белья – работа, от которой папа стремился оградить меня, приучая к интеллектуальной жизни. Я стала воплощением старой сербской пословицы: «kuća ne leži na zemlji nego na ženi» – дом держится не на земле, а на женщине. Я пыталась внушить себе, что мне в радость заботиться об Альберте, как моя мама заботится о папе. Я даже написала Элен: «С Альбертом я стала еще счастливее, чем в наши институтские годы». Но не была ли это попытка убедить себя саму? Ведь в те минуты, когда я была честна перед собой, хлопоты по уходу за Альбертом и домом казалась мне отупляющими.
К счастью, по вечерам у меня хватало работы и для ума. После ужина, а иногда и во время ужина приезжали Конрад и Морис, и у нас собиралась вся самопровозглашенная «Академия Олимпия». Я, как почетный член, сидела в сторонке, вязала, слушала и только изредка, преодолев природную сдержанность, вступала в разговор. Зато когда «Академия Олимпия» расходилась, я наконец оживала по-настоящему. Вернувшись к нашей общей страсти и к моему тайному стремлению – открыть, где в языке математики и науки прячутся тайны Бога, – мы с Альбертом исследовали природу света, существование атомов и, главное, понятие относительности. В такие минуты, поздно вечером, сидя за кухонным столом с чашкой кофе в руке, я, несмотря на все свои сомнения и страдания, готова была снова влюбиться в Альберта. Он обещал, что не позволит мне бросить науку, и исполнил свое обещание. «Вместе мы раскроем тайны Вселенной», – говорил он, и я ему верила.
О Лизерль я не забывала ни на минуту и время от времени заговаривала о ней. Альберт никогда сам не начинал такие разговоры. Он спокойно слушал, когда я пересказывала ему мамины письма, но всегда менял тему, когда я заводила речь о том, чтобы привезти Лизерль в Берн, а если я решалась прямо спросить, когда же можно будет ее забрать, буркал: «Позже». И только качал головой на все придуманные мною объяснения существования Лизерль – дочь кузины, приемный ребенок…
И все же я не теряла надежды. В последнем письме я просила маму сделать парадный портрет Лизерль и прислать его нам. Я была уверена: если Альберт увидит свою красавицу-дочь, он не сможет устоять перед моими мольбами о том, чтобы Лизерль жила с нами. Мы, конечно, сумеем придумать какую-нибудь отговорку, которая устроит и швейцарские власти, и всех любопытных приятелей. Я молилась, чтобы в этом письме оказалась фотография.
В почтовом ящике лежал один-единственный конверт, и я взяла его в руки. По почерку я поняла, что письмо от мамы, но в таком тонком конверте не могло быть фотографии, которую я надеялась получить. Я поднялась наверх, в нашу крошечную гостиную. Когда я уселась на диван цвета охры, от подушек поднялась пыль. Как я ни старалась, мне не удавалось избавиться от следов обитания прежних жильцов.
Скарлатина? У моей Лизерль? Нет, нет, нет!
Дети часто умирают от скарлатины. А если и не умирают, то ужасно страдают от этой болезни. Шрамы, глухота, почечная и сердечная недостаточность, энцефалит, слепота – вот лишь некоторые из тех последствий, которые остаются у выживших.
Нужно ехать.
Вытирая слезы, я помчалась в спальню – собирать вещи. Снимая со шкафа свой чемодан, я услышала, как хлопнула входная дверь. Альберт пришел домой раньше обычного. Я продолжала укладывать вещи. Вечером уходил поезд на Арльберг, с которого начинался долгий путь в Нови-Сад, а оттуда в Кач, где Лизерль жила с моими родителями: папа тоже приехал на лето в Шпиль. Я не могла тратить ни одной минуты на суету вокруг Альберта.
– Долли? – недоуменно позвал он. Он привык, что я встречаю его у дверей.
– В спальне.
В спальню пахнуло дымом от трубки, а затем вошел сам Альберт.
– Долли, что ты делаешь?
