— О да, я вел тщательные — и строго научные — записи о ваших улыбках. Одну я заметил несколько дней назад, когда вы любезно позволили мне участвовать в вашем с подругами концерте. Но она была не первой. Нет, первая улыбка была замечена на крыльце вашего пансиона. В тот день я провожал вас домой под дождем.
Я не нашлась что ответить. Вид у него был серьезный, совсем не такой, как обычно. И именно это меня насторожило. Неужели это какие-то знаки внимания с его стороны? У меня совсем не было опыта в таких делах, и руководствоваться я могла только предостережениями Элен.
От волнения или от неловкости я двинулась к выходу из аудитории. Шуршание бумаг за спиной и торопливое щелканье каблуков подсказали мне, что герр Эйнштейн спешит следом.
— Вы будете играть сегодня вечером? — спросил он, поравнявшись со мной.
А, так ему, наверное, просто нужна компания для музицирования. Может быть, весь этот разговор вовсе и не был флиртом. На меня нахлынула странная смесь разочарования и облегчения. Это пугало. Неужели я где-то в глубине души желала его внимания?
— У нас заведено играть перед ужином, — ответила я.
— Вы уже решили, что будете исполнять?
— Насколько я помню, фройляйн Кауфлер выбрала скрипичный концерт Баха ля минор.
— О, прекрасная музыка. — Он промурлыкал несколько тактов. — Разрешите мне снова присоединиться к вам?
— Мне показалось, вы не из тех, кто ждет приглашения.
Я сама подивилась своей дерзости. Несмотря на владевшие мной противоречивые чувства, несмотря на все старания вернуть разговор в более подобающее русло, я не смогла удержаться от колкости в адрес герра Эйнштейна: ведь это он неделю назад пренебрег всеми правилами хорошего тона, когда явился в пансион без приглашения после нашей прогулки по Зильвальду.
Тогда он остался ждать в гостиной, пока мы закончим ужин. Милана с Ружицей засыпали меня вопросами, возмущаясь его бесцеремонностью, а Элен молча слушала, но глаза у нее были тревожные. Мы договорились, что пригласим его сыграть с нами, однако за то время, пока мы нестройно исполняли сонату Моцарта, тревога так и не рассеялась. В общем, вечер, как мне казалось, не слишком удался, и поэтому меня очень удивило, что герр Эйнштейн просит еще об одном.
Он удивленно сморщил нос, а затем хмыкнул.
— Полагаю, я заслужил это, фройляйн Марич. Но я уже предупреждал вас — я типичная богема.
Герр Эйнштейн двинулся за мной по коридорам к двери черного хода. Поскольку нервы у меня и так были на взводе, мне не хотелось выходить на шумную улицу Рэмиштрассе. Герр Эйнштейн распахнул тяжелые двери, и мы вышли из полутемных коридоров на ярко освещенную террасу позади института. Я прищурилась от солнца, и перед моими глазами предстал горный пейзаж Цюриха, усеянный то тут, то там старинными церковными шпилями вперемежку с современными зданиями.
Пока мы шагали по террасе, я по привычке считала прямые углы и мысленно рисовала себе ее симметричную конструкцию. Этот ритуал я завела специально, чтобы отвлекаться от доносившихся до меня иногда обидных перешептываний студентов и преподавателей-мужчин, и даже их сестер, матерей и подруг, когда они вот так же проходили по террасе. Замечания о том, что женщине нечего делать в институте, хихиканье над моей хромотой, отвратительные реплики по поводу моего серьезного и хмурого лица… Мне не хотелось, чтобы их высказывания подрывали мою уверенность на занятиях.
— Вы так молчаливы, фройляйн Марич.
— Меня часто упрекают в этом, герр Эйнштейн. К сожалению, в отличие от большинства дам, я не одарена талантом к пустой болтовне.
— Необычно молчаливы, я хочу сказать. Как будто целиком поглощены какой-то важной теорией. Что за мысль владеет вашим грандиозным умом?
— Честно?
— Только честно.
— Я думала о колоннадах и о геометрической планировке площади. Я поняла, что она выстроена в почти идеальной, двусторонней, зеркальной симметрии.
— И это все? — спросил он с усмешкой.
— Не совсем, — ответила я. Если герр Эйнштейн не считается с правилами светских приличий, с какой стати мне их придерживаться? Я почувствовала облегчение и решила высказать свои мысли откровенно: — В последние месяцы я стала замечать параллели между художественной симметрией и понятием симметрии в физике.
— И к какому же выводу вы пришли?
— Я уверена, что последователь Платона сказал бы так: красота этой площади состоит исключительно в ее симметричности.
Я не стала говорить, что этот вывод меня огорчил: в теории моих самых любимых наук — математики и физики — был заложен идеал симметрии, стандарт, которого мне самой, с моими несимметричными ногами, никогда не достичь.
Эйнштейн остановился.
— Поразительно. А что еще вы заметили на этой площади, мимо которой я каждый день прохожу не глядя?
Я провела рукой в воздухе, указывая на торчащие кругом шпили.
— А еще я заметила, что в Цюрихе вместо деревьев растут церковные башни. Только вокруг этой площади — Фраумюнстер, Гроссмюнстер и собор Святого Петра.
Эйнштейн удивленно уставился на меня:
— Вы правы, фройляйн Марич, — вы не такая, как большинство дам. Более того, вы совершенно исключительная девушка.
