И мне осталось только лежать и ждать, когда придёт тварь. Именно «когда», а не «если»: путь к этой каморке был только один, а значит он точно свернёт сюда. Вопрос лишь в том, пробежит мимо или заглянет, скорее всего, пробежит... до первой развилки. А там развернётся и… Станет заглядывать во все двери? Наверняка. Я бы стала. И он станет. Значит скоро, совсем скоро, дверь откроется, и в каморку зайдёт сперва свет от пламени, а потом и сама тварь намного страшнее и огня, и темноты. Сейчас. Вот-вот, уже скоро. Сейчас. Ещё немного… и войдёт. Вот-вот. Вот-вот. Вот. Вот. Скоро. Он уже идёт к нам. Он идёт к нам. Он идёт. Идёт. Идёт… Идёт… Придёт и войдёт. Просто не сейчас. Но скоро. В одну из следующих минут. Секунд. В одну из самых-самых ближайших… Он придёт за нами. Это неизбежно.
Путь назад занял у нас почти трое суток. Могли бы вернуться быстрее, но решили всё же взять еды, чтобы вылазка не была напрасной. Поэтому пришлось сначала дойти до склада чрезвычайного запаса, а потом уже возвращаться. Передвигались мы короткими переходами, иногда от двери до другой ближайшей. Потом долго выглядывали украдкой, если дело было днём, или вслушивались, если ночью, и только тогда договаривались, куда прячемся в следующий раз, и торопливо шли, едва не переходя на тихий бег, чтобы скрыться за выбранной дверью.
Страшнее всего было на поворотах, когда надо было зайти за очередной угол, я становилась сперва на четвереньки, опускала голову как можно ближе к полу и аккуратно выглядывала. И только убедившись таким образом, что там никого, вставала, трогала за плечо матроса-два, который смотрел, чтобы никого не было сзади, и мы ныряли в новый проход.
Ещё недавно нам такое поведение показалось бы глупым, неадекватно тревожным, параноидальным… Но после тех нескольких минут, которые мы провели в одной каморке с тварью…
Нас спасло то, что это была самка. И то, что в том помещении хранились когда-то давно принадлежности для сауны.
Самка вошла, долго стояла, принюхивалась… я слышала это очень хорошо, что принюхивалась, её здоровенный нос гудел при этом как музыкальная труба. А я понимала, что мы, не мывшиеся толком неделями, кое-как стиравшие одежду, и то не всегда, воняли очень сильно. Но самка, как и мы в отношении их вида, вряд ли понимала значение наших запахов, и скорее всего спутала вонь тел с невыветрившимися ароматами туалетных принадлежностей, которые тут лежали до нашего отлёта. Поэтому она без особого рвения осмотрела полки, дотянулась кое-как лишь до третьей, только на стороне матроса-два, потом постояла немного… Внезапно вскрикнула. Как ни матрос-два, ни я не дёрнулись от неожиданности, не вскрикнули в ответ — ума не приложу. Нам везло.
Тварь постояла, прислушиваясь, и ушла. Нам очень сильно везло. Мы это понимали, и больше судьбу не испытывали, и потому передвигались вот так, от одной двери к другой, днём. Ночью - с кучей других предосторожностей. Лишь бы не попасться снова им на глаза, потому что в следующий раз можно заметить их слишком поздно, можно не успеть убежать. Можно не найти помещение, чтобы спрятаться в маскирующих запахах.
А ещё твари нас теперь искали, похоже, целенаправленно. Никто из наших долго не встречался им до того, и после нас, они решили провести поиски. Мы поняли это, так как слышали несколько раз крики симбионтов, видимо, твари привлекли к охоте даже их. Но нам повезло всё равно. Мы больше не пересеклись ни с кем из них, мы пришли в старую серверную, с едой, живые. Постучали условным стуком, дождались, когда нам откроют… Судя по паузе, нас уже не надеялись увидеть. Но мы пришли, а ребята нам открыли и стали обнимать.
Мы что-то отрывисто, счастливые, рассказывали про свои приключения, говорили, что принесли еду, много еды. Ребята не слушали и так же счастливо, перебивая друг друга, уверяли, что рады, что уже не верили, журили по-дружески, обнимали.
Особенно мне радовалась инженер-два. Не то чтоб она меня любила — я уже хорошо понимала её страхи — просто радовалась, что она снова не единственная женщина среди выживших. Вот она и выбежала ко мне из своего угла, обняла, расцеловала, снова обняла. Она меня ждала больше всех.
Когда веселье улеглось, я стала замечать дурное. Нет, сперва хорошее: нас по-прежнему было восемь, ровно восемь, как стало в тот день, когда я пришла к ним. Значит, никого, несмотря на облаву на нас, твари не нашли, не подловили, пока ребята выносили туалетный бак или ходили за едой в другие, более близкие, но уже почти под ноль подчищенные нами же помещения. Все были живы, но на том хорошее закончилось.
