Традиция, трансгрессия, компромисс полностью

Наш следующий пример дает прекрасную иллюстрацию ситуации разговора между умудренным опытом собеседником и несведущими интервьюерами, а также показывает сложность и подвижность динамического контекста подобной коммуникации. В интервью 2005 года две студентки из Санкт-Петербургского университета, приблизительно 20 лет, пытаются добиться от пожилой деревенской женщины, 1926 года рождения, из деревни Пигилинка, Вологодской области, рассказа о домовом. Как видно из комментариев, женщина очевидным образом понимает, чего от нее хотят собеседницы, но у нее есть своя цель, которая включает в себя очень важный аспект, часто пропускаемый в записях и анализе меморатов: она хочет научить девушек правильно обращаться с силами иного мира. Поскольку для нее появление домового и связанные с ним специфические события являются только «вершиной айсберга», она не останавливается на них, но стремится сообщить более глубокое и функциональное понимание этого явления. Пытаясь как можно чаще упоминать в разговоре название интересующего персонажа и перевести разговор с общего («они», множественное число третьего лица) в более личное пространство («ты», «вы», «мы»), девушка спрашивает Веру Игнатьевну:

Выдержав паузу и не дождавшись положительного ответа, вторая девушка задает общий вопрос:

Из диалога видно, что Вера Игнатьевна услышала первый вопрос, но не отвечает на него, поскольку не имеет личного опыта видения. Когда вторая собеседница-студентка вновь задала ей тот же вопрос, Вера Игнатьевна отвечает на него рассказом о практике, принятой на Покров (14 октября) – день, который отмечает начало зимы. В канун Покрова скот загоняют на зиму в хлев и дают последний сжатый сноп сена, чтобы «они были сыты и здоровы» в течение всей зимы. По правилам симпатической магии сена дают больше, чем животные могут съесть, – чтобы еды хватило на все время [Баранова 2002: 437]. Вера Игнатьевна продолжает: «Я дак не видала доброходушку, дак я не могу и сказать. А есть видали, закармливали. Скотина была, вот доброходушка скотине давал, сено прибавлял. А я не видала дак. А это вот так, как ангела, так доброходушку просим». Таким образом, она подтверждает опыт других («люди видели»), но тут же переходит от примера к правилу: «они закармливают» скотину. Ссылаясь на свой собственный опыт – речевую практику обращения к доброходушке на Покров, она говорит об общем веровании: доброходушка заботится о скотине. Общение с доброходушкой на Покров значимо только для тех, кто держит скотину. И Вера Игнатьевна начинает использовать множественное число первого лица («это как если мы ангела попросим»), чтобы пояснить эту практику посредством примера коммуникации, вероятно, более известной ее собеседницам.

Из объяснения, которое дает Вера Игнатьевна, следует, что ей больше не нужен контакт с доброходушкой: она больше не держит скотину. Она – старуха, пожилая женщина, ее статус предполагает передачу магических знаний и навыков младшим, которым это знание может пригодиться.