– А закармливают чем?
– Ну вот это и закармливают, да.
– А дают что-то, еду какую-то?
– А дают. Вот после этого возьмут кусочек хлеба, посолят и вот это переговорят, и всем понемножку дадут, а потом корму дают, вот. Вот и закармливают. Корм ладят в этот день получше, чтобы посытее были.
Интервьюер обращается к семантике именования духа – доброходушка (добро + ходит):
– А доброходушка только у хороших людей, в хорошей семье?
– Ну, все равно, скотина есть, говорят, все равно в каждом дому, говорят, доброходушка есть, дак, да. Домовой это, домовой просто вот сказать, домовой.
Поняв, чем мотивирован вопрос, Вера Игнатьевна дает доброходушке другое имя, свободное от избыточных коннотаций.
– Домовой?
– Да, да, домовой. В каждом дому, говорят, есть…
В этой части интервью Вера Игнатьевна снова обращается к общим нормам социального мира: «домовой» – это персонификация порядка домашней жизни, образ нормальной жизни дома как социального механизма. Дальше в разговоре исследователь уточняет: «Он (доброходушка/домовой) относится не к человеку, а к дому, правильно?» При этом очевидно, что для информантки человек и его дом – одно целое. Для нее дом не здание, а жилое пространство вместе с людьми, которые его населяют: «А кто знает! Его никто не увидит, живет он. А если видит, у нас вот, по сельской местности, дак говорят, если схватывали – видали». Здесь Вера Игнатьевна использует риторический прием, характерный для фольклорной речи: «Никто не видит, один видит»[122]. Делая так, она переходит от общего разговора к ситуациям и наконец выдает нарратив, которого добиваются интервьюеры:
– Схватывали?
– Да.
– А это как?
– Ну вот застанут, дает скотине доброходушка, видали, а я дак не видала, я и врать не стану. А есть, говорят, видали дак такой, какой хозяин, такой и доброходушка. Весь похож на его.
Вера Игнатьевна продолжает отрицать наличие собственного опыта, но это некоторым образом усиливает правдоподобность ее рассказа; она опирается на опыт других: кто-то встретил двойника хозяина дома, и этот двойник заботился о скотине.
Следующий вопрос, в котором один из интервьюеров проводит различие между внешностью доброходушки и его свойствами, приводит их собеседницу в замешательство, она старается объяснить, что домовой был как хозяин дома (большак):
– Внешне, что ли?
– Да, и внешне, и всё. Вот, дает (корм).
– Характером?
– Да, раньше, видишь, вот старики были, дак полотна вот из… этого, не было в деревне, все свое домотканое было, подштанники, ну кальсоны белые, холщовые, рубаха. Дак видали вот во всем этом белом… видали, что в аккурат скотину доят, как хозяин, дак скотине дает. А я дак не знаю, не видала. А говорят, есть, видали.
Непосредственно после пересказа чужих слов она изменяет угол зрения, наконец находя приемлемую для себя субъектную позицию. Вначале она говорила о своих собственных отношениях с домовым, затем, отвечая на вопросы интервьюеров, – о том, как другие люди видели домового. Теперь она возвращается к тому, что для нее более важно: она хочет поделиться своим опытом и знанием.
– В город вот поедешь в гости, дак доброходушку с собой приглашай.
– А как?
– А вот: «Батюшка-доброходушка, я поехала, и ты со мной поедь».
– Даже если в гости?
– Да, в гости. Там тебе меньше напостынет, он место тебе даст. Да поедешь – опять с собой зови.
