«Районы подтаежные, оторванные от центра, наиболее глухие, наименее грамотные… стояли за одну ориентацию в политических вопросах, а районы земледельческие, хлебопашеские – за другую. При этом оказывалось, что первые районы переселенские, вторые – старожильские. Переселенцы, по характеристике Колосова, – это “парии” сибирской жизни. Они привыкали ко всякого рода ссудам, которые развращали их и рабочее население перерождали в нищих, попрошаек-профессионалов. В итоге получалась своего рода “бродячая Русь”, хищнически обращавшаяся с землей, лесом, природными богатствами. Этот бесхозяйственный элемент… в сибирской переработке, конечно, должен был отнестись очень сочувственно к таким политическим лозунгам, как, напр., захват земли, упорно пропагандировавшийся канскими делегатами на том же губернском крестьянском съезде в Красноярске. Но ведь в Сибири, в частности в Енисейской губ., частных земельных собственников совсем почти нет. По Енисейской губ., напр., только 0,9 % всех земель состоит в руках частных собственников, остальная земля либо крестьянская, либо государственная. Тем не менее мысль о захвате земель подкупала крестьян, несмотря на всю свою парадоксальность в сибирских условиях (в Канске весной 1917 г. было вынесено постановление о конфискации государственных земель!), т. е. она подкупала крестьян-переселенцев. Можно ведь было захватывать землю у старожилов и казаков, которые являлись тоже старожилами и лучше, чем кто-либо другой, были наделены землей» [с. 236].
И довольно обычное явление, что новоселы грабят старожильские поселения. «В настоящее время, – доносит полк. Зевакин 9 марта в Иркутске, – в Тальской волости собралось около 500 вооруженных новоселов, которые формируют из своего состава полки, грабят старожильские селения» [Партиз. движение. С. 99].
Большевики искусно пользовались настроением в деревне, применяя метод двойной бухгалтерии. Современный источник отмечает нам неприязнь, с которой был встречен, напр., большевистский партизанский отряд Каландарашвили, действовавший от имени верхоленского революционного комитета. Однако конфискация у зажиточных жигальцев привлекла симпатии части крестьянства, с которой победители делились «добычей» [ «Дело Нар.», № 390, 13 янв.].
На почве внутренних отношений в деревне наблюдались характерные явления. Довольно яркую иллюстрацию дает Колосов, излагая историю отношений между двумя волостями Канского у. – Тасеевской и Рождественской:
«Эти две волости – Монтекки и Капулетти Канского у.; они разной политической ориентации: Тасеево – советской, Рождественское – трудно определить какой, скажем, “земской”, хотя это будет не точно. Столкновения между ними случались постоянно и доходили иногда до кровавых стычек, особенно обострявшихся при приходе карательных отрядов. К моменту полевых работ столкновения между ними так обострялись, что для сенокоса и уборки хлебов приходилось выходить на работу с оружием в руках… Крестьяне скоро сами поняли, что нужно либо… воевать друг с другом, либо работать… Путая войну с работой, они рисковали остаться на зиму без запасов… обе волости заключили перемирие на период полевых работ и свято его соблюдали» [с. 265].
Сибирский кооператор Окулич обвинял впоследствии [ «Возрождение», № 282] правительство [еще Сибирское] за то, что оно не сумело сорганизовать старожильское крестьянство, как не сумели раньше на него опереться областники. Но не так просто было это сделать в бурю гражданской войны. Население, мало склонное к жертвенности, предпочитало пассивность и выжидание. «Не знаем, где враг и где друзья, не принимаем участия в партийной борьбе, признаем ту партию, при которой не будет насилия», – говорит одна из крестьянских резолюций Черемховского у. [ «Сибирь», № 38]. «Не будь атаманщины, сибирская деревня занималась бы своим делом», – спешит сделать заключение Будберг [XIII, с. 297]. В кривом зеркале жизни все отражается по-другому: против Семенова как раз восстает богатое крестьянство, а бедное – за атамана… Это до некоторой степени понятно в условиях «атаманщины» – от поборов страдали преимущественно зажиточные слои населения.
