Таково настроение к моменту, когда власти «Верховного правителя» фактически уже не было. Аналогичное можно отметить в самом центре партизанского движения. 5 декабря 1919 г. в Красноярской Городской Думе, «при закрытых дверях», гласный Смирнов говорит по поводу разросшегося движения Щетинкина: «Ведь сначала население отнеслось к нему враждебно. А далее?.. Когда пришли туда наши отряды? Это надо не забывать в момент объявления новой мобилизации, которая ляжет главным образом на деревню. Настроение деревни сейчас или нерешительное, или отрицательное к власти. Деревня нередко говорит: “Пусть войну эту кончают Колчак с Лениным единоборством. Наше дело – сторона”. Такое настроение деревни очень опасно для Правительства и особенно для государства» [ «П. Дн.». С. 78]. Нейтралитет означает пассивность[354]. Пассивность открывает дорогу «вольнице». Властвует меньшинство и терроризирует большинство.
Не только для Сибири, но и для всей России мне представляется недоказуемым тезис, который лег как бы в основу социологических «размышлений» С.Л. Франка о революции в «Русской Мысли». Он, между прочим, писал о причинах неудачи «белого движения»: «При приближении «белых», в которых народ – правомерно или нет, это в данном случае безразлично – видел насадителей старой власти, власти «господ», он забывал свои, так сказать, «домашние», «семейные» счеты с опостылевшей ему советской властью и снова давал ей свою поддержку» [с. 256]. Насколько крестьяне забывали свои «домашние» споры, свидетельствует та кровавая междоусобная борьба, которая подчас шла в самой крестьянской среде. И не только в Сибири. Вот что пишет, отчасти как очевидец, автор цитированных уже очерков, В.Я. Гуревич: «Характерные проявления этой междоусобицы имели место уже в апреле и мае 1918 г. в Самарской и Уфимской губ., где в некоторых селах (напр., знаменитой Ивановке Николаевского у., ныне Пугачевского) борющиеся партии, попеременно бравшие верх в зависимости от приходившей извне помощи со стороны красногвардейцев или восставших против сов. власти уральских казаков, по нескольку раз вырезывали друг друга, добивая в следующий раз успевших скрыться от предыдущей резни» [ «Рев. Рос.», № 57–58, c. 31][355].
Случайные настроения легко изменяются. Крестьянское движение в Сибири чрезвычайно быстро пережило новую эволюцию. Ее история выходит уже за пределы поставленной темы. Отмечу бегло только некоторые штрихи для характеристики этих настроений; они дают возможность правильнее оценить то, что было в так называемый колчаковский период.
Пришла в Сибирь советская власть, и крестьянское противосоветское движение охватывает в 1920–1921 гг. действительно всю Сибирь. Конечно, «партизанщина» этого времени, по отзыву советских деятелей, носит уже только «грабительский и дезорганизаторский характер». Если в отдельных случаях старые «вожди» оказываются подчас во враждебном советской власти лагере, если отдельные разбойные банды не могут подчиниться государственному режиму большевиков и продолжают гулять по таежным лесам и урочищам вольной Сибири, то все же деклассированным элементам гораздо легче было слиться с большевистской «государственностью», ибо большевики всегда, в сущности, опирались на своего рода деклассированные элементы. «Строителям» государства пришлось вступить в борьбу с Лубковыми и другими повстанческими атаманами, много раз высказывавшими «преданность» советской власти. Эта преданность хороша была только в момент борьбы с противником, когда по немецкому методу 1917 г. разнуздывалась стихия для развала армии и тыла противника. Бесподобную картину рисует автор очерка «Пятая армия и сибирские партизаны». На территории Мамонтова лежит г. Усть-Каменск, куда вступил один из полков 5‑й армии и организовал ревком из большевиков и левых эсеров. Город был мертв, хозяйничали 12 тыс. партизан, разъезжавших с «песнями и криками… в различных одеждах, от порванной поддевки до поповской рясы, с кадилами в руках, причем на шеях лошадей были подвязаны кисти церковных одеяний» [Борьба за Урал. С. 272]. Пикари[356] «шуровали» по складам и магазинам и устроили бунт, когда около винных складов была поставлена вооруженная охрана. Ревком только и занимался тем, что выдавал записки об имуществах, не подлежащих конфискации и реквизиции. Единственной целью ревкома было – расформировать и разоружить людей, «выбитых из колеи и представляющих фермент для всяческих движений и восстаний»…
Не выбившемуся из колеи крестьянству было труднее приспособиться к государственному принуждению новой власти, ибо отрицательное отношение к прежней власти в значительной степени определялось жертвами, которые требовала война. Новая власть пришла не только «для уничтожения колчаковщины, но и за хлебом для Москвы и Петрограда» (Смирнов).
