«Адмирал встретил меня словами, – рассказывает Сахаров: Вот, ген. Пепеляев убеждает не останавливать его армию, дать ей возможность сосредоточиться по жел. дор. в тылу. Я ответил, что это невозможно… Пепеляев поднялся во весь рост, посмотрел в упор на адмирала. “Вы мне верите, в. в.?” – спросил он каким-то надломленным голосом. “Верю, но в чем же дело?” Пепеляев тогда перекрестился на стоявший в углу образ, резко и отрывисто, ударяя себя в грудь и плечи: “Так вот Вам крестное знамение, что это невозможно, если мои войска остановить теперь, то они взбунтуются”. Я доложил Верх. пр., что не могу при таком отношении к приказу оставаться главнокомандующим… Адмирал усталый и подавленный… начал уговаривать меня…» [с. 181].
Отступления остановить уже было нельзя. 10 ноября в Иркутск выехало Правительство. 12‑го поздно вечером вместе с войсками покинул Омск Верховный правитель. 14‑го утром Омск пал.
«Фактически армия теперь сошла на задачу прикрытия эвакуации… – говорит Сахаров. – Армия свелась, в сущности, к целому ряду небольших отрядов, которые все еще были в порядке… Сохранилась организация, но дух сильно упал. До того, что проявлялись даже случаи невыполнения боевого приказа. На этой почве… ген. Войцеховский принужден был лично застрелить из револьвера ком. корпуса ген. Гривина…» [с. 183].
Общественное мнение осудило сдачу Омска. Инструктор новониколаевского осведомительного отдела Лепарский доносил начальству:
«Я пишу о “слухах”, о тех слухах, которыми переполнен воздух, от которых никуда не скроешься, которые переходят непроизвольно, как всякий звук, но из-за которых создается представление – мнение и в результате известное отношение, действие, тактика. Слухи эти разнообразны, часто противоречат друг другу, но в разных вариациях ясно звучит общая усталость, жажда мира, покоя; но это было бы еще полгоря, а главное, то, что “потеряна надежда” на победу, надежда, без которой немыслим успех никакого дела. Вот этой-то надежды, воодушевляющей и побуждающей, у большинства нет. Если и тлится эта надежда у немногих, то в связи с надеждою или на сверхъестественную помощь Божию, или на вмешательство союзников. До падения Омска, это не так было слышно, теперь же слышно везде. Сидите ли вы в кафе, ходите ли по базару или на вокзале, – везде таинственные, чудовищные, прямо-таки сказочные рассказы о сдаче Омска, и как на главную причину сдачи – отсутствие твердой власти, распорядительности, и, что обидно, говорят: к моменту появления красных у нас в Омске не было военачальника-распорядителя, и в результате бежал кто куда мог, чувство животного страха и личного самосохранения преобладало над всеми другими соображениями» [Последние дни Колчаковщины, c. 67].
С моментом отъезда Верховного правителя из Омска совпал другой сильный удар, нанесенный Правительству из Иркутска со стороны тех, которые так или иначе по различным мотивам вынуждены были в течение года вести совместную с ним борьбу против большевиков. 13 ноября в «Чехосл. Дн.» был напечатан представленный союзникам «меморандум» за подписью политических представителей чехословацкого государства в России Павлу и Гирсы.
Для омской власти меморандум был неожидан – и особенно подпись под этим документом д-ра Павлу, которого в свое время еще Штефанек рекомендовал Омскому правительству как человека, наиболее способного найти путь для здорового сотрудничества [
