В Чите круг завершился. Жизнь Приморской области пошла несколько иным путем. Мы не будем следить за историей внутренних переворотов во Владивостоке, возникших на почве отрицания сотрудничества с коммунистами, и той ролью, которую суждено было еще сыграть остаткам каппелевцев, все же проникших во главе с ген. Вержбицким[659], после новых тяжелых испытаний, на территорию Приморья[660]. Оставим в стороне и судьбы приморского народного собрания, и нарождающиеся попытки продолжать борьбу с советской властью. Это совершенно особая страница. Было здесь и здоровое национальное чувство, были и репья присущего гражданской войне авантюризма…[661] Искания «безболезненных» путей осуществления национальных задач привело даже недавнего еще барда диктатуры Устрялова на сменовеховскую стезю проповеди преступности свержения советской власти (статьи в харбинской «Новой Жизни»).
Только игнорируя местную своеобразную действительность, в деятельности Владивостокского правительства бр. Меркуловых и кратковременно сменившего их «воеводы земской рати» Дитерихса можно увидать логическое завершение так называемого «белого движения»[662], и особенно того, что происходило в Сибири при адм. Колчаке. Это были лишь судороги…
26 октября 1922 г. во Владивосток, наконец, победоносно вступила, под начальством Уборевича, 5‑я Советская армия. Болдыреву все еще казалось, что идет «новая Россия». Нет, не «новая» Россия выступала из-под маски, которой временно прикрывался кровавый, но подлинный лик коммунистов. «Демократические вывески» были больше не нужны. «Буферная» игра, придуманная сибирской «революционной демократией», была ликвидирована. Перестала существовать и призрачная «дальневосточная республика».
«Самоотречение» демократии, простиравшееся до того, что эсеры, меньшевики, коммунисты выработали общую форму и даже издавали в Благовещенске совместно газету, было вызвано, по уверению эсеровского публициста, «жестокой необходимостью». Демократия, оказавшаяся «между большевицким молотом и контрреволюционной наковальней», выбрала большевистский молот[663] и сделала ставку на несбыточную эволюцию звериного облика большевиков. Тяжело оказалось пожатие каменной десницы пришедшего командора: дальневосточная эпопея дала «красноречивый и неопровержимый ответ на все призывы пересмотреть непримиримое отношение к большевизму»[664].
«Синяя птица», которую искал благородный мечтатель, многими не понятый и оклеветанный, осталась, таким образом, несбывшейся мечтой… Колчак не был римским Юлианом, защищавшим «умирающую антику от побеждающих молодых хамов»: на развалинах старых он пытался строить новую Россию. Сравнивший Колчака с Юлианом Кратохвиль уподобил его и рыцарю крестовых походов, погибавшему в песках паляшей пустыни за призрак «святого Иерусалима». Но разве история увидит в этом рыцаре только прозаического колонизатора? Нет, она опоэтизировала его, окружила его облик героическим нимбом защитника слабых и униженных, сделала рыцарем долга и подвига. И в этом ее правда. Суровые искатели «Святого Иерусалима» открывали и новые пути, и новые горизонты.
Сотворит история и легенду о мечтателе-идеалисте, искупившем трагедией своей жизни и «героической» (термин Кратохвиля) смертью невольные ошибки Верховного правителя и «чужие грехи», которых было так много в Сибири. С этим именем, а не с именами тех, кто ставит себе в «честь и заслугу» – слова Чернова – «взрывание белых фронтов», свяжет легенда национальную Россию. За ее освобождение погиб адм. Колчак, а те, кто с ним боролись, привели ее к порабощению на долгие годы. Пусть даже сделали они это бессознательно, подчиняясь фантому обуздывания большевизма, становясь, по образному выражению упомянутого публициста, «перед ними на колени»: «жизнь не оправдала той высшей жертвы, которую сибирская демократия принесла во имя любви к родной земле. Самопожертвование оказалось никчемным» [
Оправдываясь перед историей за эту тактику, «демократия» будет ссылаться на «гарибальдийскую» психологию: «сделать Италию хоть с чертом». Этой «психологии», во всяком случае, у нее не было тогда, когда возрождение России в активной борьбе с наступающим большевизмом было действительно возможно. Тогда «гарибальдизм» этой части социалистической демократии носил особый характер. Его отчетливо выявляла передовая статья петроградского партийного эсеровского органа, «Дела Народа», в ответственные октябрьские дни 1917 г.: двойная опасность стоит перед демократией – демагогия военно-революционного комитета и буржуазные классы, принимающиеся за организацию контрреволюции; если неприемлемо участие в большевицкой демагогии, «еще меньше приемлемо калединское усмирение» [№ 191).
