Такое эхо долетело в деревню Мидзухо ранним утром 20 августа 1945 года и разбудило отставного унтер-офицера Мориситу Ясуо. Он служил в императорской армии долгих четыре года и по боевому опыту определил: огонь ведут орудия среднего калибра, значит советские войска штурмуют порт Маока. Звуки побудили его к немедленным действиям. Привычными сноровистыми движениями он оседлал коня, надел саблю, вскинул в седло свое поджарое тело и поехал в центр деревни. Деревня молчала, нигде не раздавалось ни звука, а вчера тут толпились, сбивались в суматохе эвакуируемые из населенных пунктов Симидзу, Осака, Футомата и их окрестностей. Движение было стихийным, паническим, страх согнал их с обжитых мест, и они поехали на лошадях, пошли пешком, спасаясь от диких русских орд. Одни направлялись в распадки, то есть в тупики, некоторые по знакомству разместились в усадьбе Хосокавы Ёкичи, другие ехали в направлении города Рудака с надеждой оттуда быстрее добраться до порта Отомари, чтобы уехать пароходом на Хоккайдо.
Никто этим движением не руководил – один снарядился, следом сорвались соседи, глядя на них, рушили мелкие поселения и большие, и вот уже потянулся поток беженцев. Никто не знал обстановки: где русские войска, можно ли достичь желанной цели, людьми владело лишь одно желание – двигаться. Забегая вперед, скажем: дня через три-четыре все они вернулись в свои усадьбы.
Морисита выехал на главную дорогу, миновал ложбину, где протекала Дайку-гава, и очутился в центре деревни. Он привязал коня и пошел пешком к дому, где жил староста. Дом был пуст. Видимо, староста находился среди эвакуирующихся. Тогда Морисита поехал к полицейскому. Полицейский Исэда Рюдзиро по своему положению был начальником резервистов и должен был возглавить оборону.
Исэда Рюдзиро пригласил в дом уважаемого человека, поставил столик, но сакэ не налил, а лишь собирался приготовить чай. Морисита принял приглашение и сел. Он начал разговор о том, что слышны выстрелы, что надо готовиться к обороне. Исэда с неподвижным лицом смотрел в мутный рассвет за окном и молчал.
– В деревне много шпионов, – сказал Морисита.
Исэда и тут промолчал. Ответил он только на повторный вопрос Мориситы.
– Главное в империи – порядок и дисциплина. Если будет распоряжение, то он его исполнит. Но распоряжений никаких не поступало.
Морисита посидел еще некоторое время для приличия, поблагодарив хозяина, раскланялся и вышел.
Обратно Морисита пустил лошадь шагом. Он думал. Мысли его вились вокруг внутренней боли, которая жгла его раскаленным камнем. Боль эта вспыхнула в нем после того, как он услышал по радио голос императора. Впервые в жизни вся нация услышала человека, которому поклонялась. Он говорил необычным голосом на непривычном наречии. Он сообщил о капитуляции Японии и призвал выдержать то, что выдержать невозможно, и превозмочь страдания, которые невозможно превозмочь.
Морисита не верил, что огромная Квантунская армия разбита, что американцы добрались до метрополии и бомбят столицу, что русские идут на Карафуто. Он видел беженцев, которые рассказывали, как японские части катятся на юг от пятидесятой параллели, бросают оружие, сдаются в плен. Говорят, русские заняли Эсутору, теперь, видимо, высаживаются в Маока. Смириться с этим Морисита не мог. Империя непоколебима, она останется непобедимой, даже если потерпит тысячу неудач.
В Морисите кипела глухая злоба и требовала выхода. Он завернул к дому Хосокавы Хироси. Услышав стук, Хосокава вышел одетым, словно ждал. Все теперь спали по-военному.
– Они идут! – резко крикнул Морисита.
Хосокава вздрогнул и вытянулся, как положено ефрейтору перед унтер-офицером, когда тот зол. Субординация соблюдалась, несмотря на дружеские отношения.
– Они идут и скоро могут быть здесь, если их не остановить! Надо действовать!
Хосокава выразил полную готовность, он лишь спросил, что надо делать.
Морисита, поворачивая коня, ответил:
– Будем держать совет.
Через четверть часа Хосокава Хироси садился за низенький круглый стол в доме Мориситы. О поверхность стола мягко стукнули рюмки и миниатюрные разрисованные чашечки. Уселся и хозяин, поджав под себя ноги, налил в рюмки сакэ. Некоторое время он молчал, потом выпил, заскрипел зубами и выкрикнул, как давно решенное:
– Русских ведут эти собаки! Они предатели, шпионы! Они показывают русским дороги!
В костер злобы, бушевавший внутри, будто плеснули горючего. Враз стало ясно: некоторые корейцы умеют говорить по-русски, они выдадут, где спрятаны японские семьи. Они будут праздновать вместе с русскими, станут издеваться над японцами. Хосокава тоже давно был убежден, что корейцы всегда были враждебно настроены против японцев и смогут взяться за оружие.
