В 10.30 генерал Рузский получил от генерала Алексеева телеграмму с результатами опроса командующих фронтами по поводу отречения. Все – великий князь Николай Николаевич с Кавказского фронта, Брусилов с Юго-Западного, Эверт с Западного, Сахаров с Румынского, адмирал Непенин с Балтийского флота – просили царя отречься. Адмирал Непенин добавлял: «Я с огромным трудом удерживаю флот и войска в подчинении моим приказам… Если не принять решение в ближайшие часы, мы получим катастрофу, которая принесет нашей стране неисчислимые страдания». Сам генерал Алексеев полностью соглашался с прочими военачальниками.
Собрав все сведения, поступавшие из столицы и армии, захватив с собой генералов Данилова и Саввича, Рузский отправился с докладом в царский вагон. Настали последние минуты существования российской монархии.
Выслушав генерала Рузского и прочитав телеграммы командующих, «его величество, – пишет Данилов, – прошел к своему столу, с отсутствующим видом посмотрел в окно сквозь опущенные шторы. Выглядел он нормально, на лице ничего не отражалось, только на губах мелькнула непривычная кривая усмешка, которой я никогда раньше не видел. Он явно боролся в глубине души с мучительным решением. Ни один звук не нарушал длившегося молчания. Двери и окна были герметично закрыты. Чего бы мы не дали, чтобы нарушилось это молчание!
Вдруг император Николай резко к нам обернулся и твердо произнес: «Я решился… Я отказываюсь от престола в пользу моего сына Алексея». Сказав это, он перекрестился, мы последовали его примеру. «Благодарю всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что так же будете служить моему сыну». Торжественный и скорбный момент».
Было это в 3 часа дня 2 (15) марта 1917 года.
Вечером два члена думского Временного комитета, Гучков и Шульгин, оба консерваторы и монархисты, прибыли в Псков повидаться с царем. Перед ними стояла задача уговорить государя отречься в пользу сына, но никаких уговоров не потребовалось. Расспросив доктора Федорова о здоровье цесаревича, царь изумил думских делегатов и собственных генералов, ответив на обращение Гучкова таким образом: «Я этот вопрос уже обдумал и решил отречься… В три часа дня я принял решение отречься в пользу сына. Но теперь, подумав, пришел к заключению, что расстаться с ним не могу, и передаю престол брату Михаилу. Я хочу жить около Алексея и воспитывать его… Надеюсь, вы поймете чувства отца…»
Утром 3 марта в ходе встречи в Санкт-Петербурге с членами Временного правительства и Временного комитета новый «император» Михаил выслушал сторонников (двух) и противников (всех остальных) своей коронации. И сразу решил не всходить на престол до решения Учредительного собрания о форме правления в России. Было слишком поздно спасать монархию.
«Мы хорошо понимали, – говорит Родзянко, – что великий князь с его приверженцами в данный момент совершенно разбиты, больше не имея в своем распоряжении верных войск и никакой возможности рассчитывать на поддержку армии. Он вдруг спросил у меня на утренней встрече 3 марта, смогу ли я гарантировать ему жизнь, если он примет корону, и я был вынужден ответить отрицательно, не имея вооруженной силы, на которую можно было б рассчитывать…
Лучшей практической иллюстрацией служит случай с самим Гучковым. Когда они с Шульгиным вернулись из Пскова с актом отречения в пользу брата Николая II, он немедленно отправился в депо и в бараки железнодорожников, всех созвал, огласил новый акт, воскликнув в заключение: «Да здравствует император Михаил!» Рабочие прервали напряженное молчание, пригрозили его расстрелять, и Гучкову пришлось не без труда спасаться в роте ближайшего полка. В то же время, конечно, были и сторонники великого князя Михаила, вступление которого на престол развязало бы гражданскую войну в столице».
В 2 часа ночи 3 марта литерные поезда «А» и «Б» тронулись с пустого псковского перрона к Могилеву в Ставку Верховного главнокомандующего. В ту ночь царь записал в дневнике: «2 марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, так как с ним борется социал-демократическая партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев – всем главнокомандующим. К 2 1/2 ч. пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержании армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил; и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого.
Кругом измена и трусость и обман!»
