— Но вы не назначили определенных часов для моих прогулок? Не правда ли, ваше величество, ведь вы не сделали этого?
— Конечно, сделал, — кротко сказал король. — Мне знакомы ваши привычки, и я знаю, что осенью и зимой вы прогуливаетесь между двенадцатью и двумя часами, а летом, в вечернюю пору, — от пяти до семи. Таким образом, я назначил генералу Лафайетту это время.
Королева тяжело вздохнула и тихо произнесла:
— Ваше величество, вы все туже и туже стягиваете цепи нашего заточения. Сегодня вы сами ограничиваете нашу свободу двумя жалкими часами, подавая этим повод к новым стеснениям. Отныне мы будем прогуливаться два часа под защитою Лафайетта, но наступит время, когда этой защиты будет недостаточно для нашей безопасности. Ведь королевская власть, выказывающая себя слабой и зависимой, не почерпающая в самой себе силы и заставляющая других поддерживать свою корону, достигает этим лишь того, что ее корона колеблется и ей самой оказывается не под силу нести ее бремя. О ваше величество, было бы лучше, если бы вы допустили народную ярость растерзать меня во время одной из моих прогулок без надзора, чем разрешить мне гулять под охраной Лафайетта!
— Вы видите настоящее в слишком мрачном и печальном свете, — воскликнул король. — Все исправится, если мы будем благоразумно и обдуманно подчиняться обстоятельствам и успокаивать ненависть своевременной уступчивостью; тогда вражда сама собою замолкнет.
Королева не ответила ни слова; она наклонилась к дофину и, поцеловав его локоны, прошептала:
— Теперь ты можешь все рассказать, мой Луи. Тебе нет больше надобности молчать, потому что молчание было бы напрасно. Итак, расскажи о своих геройских подвигах, сын мой!
— Здесь идет речь о геройских подвигах? — спросил король, тонкий слух которого уловил слова королевы.
— Да, ваше величество, — подтвердила Мария-Антуанетта. — Но с нами произошло то, что было с Дон Кихотом. Мы полагали, что отстаиваем свою честь и трон, теперь же выходит, что мы сражались с ветряными мельницами. Прошу вас, ваше величество, сообщить Лафайетту, что ему нет надобности требовать сюда из-за меня своих национальных гвардейцев. Я не стану больше выходить на прогулку.
И королева сдержала свое слово. В ту зиму она ни разу не спускалась в сады и парк Тюильри. Она не доставила Лафайетту случая охранять и защищать ее. Но она достигла этим по крайней мере того же самого, чего хотел достичь Лафайетт с помощью своей национальной гвардии: Мария-Антуанетта отстранила от Тюильри народные массы. Сначала народ еще толпился там изо дня в день, обступая решетки парка и королевского сада, но, убедившись, что королева не показывается более перед его любопытными и злобными взорами, стал тяготиться напрасным ожиданием и удалился от королевской резиденции; зато участились посещения клубов, где Марат, Сантерр и прочие ораторы из среды яростных республиканцев громили в своих речах королеву, осыпая ее бранью, словно градом отравленных стрел. В то же время в Национальном собрании Мирабо и Робеспьер, Дантон, Шенье, Петион и прочие признанные представители нации ошеломляли простонародье громовыми филиппиками[3] против королевской власти.
Прошла зима, печальная, мрачная зима для королевской фамилии, особенно для Марии-Антуанетты. Во время зимнего сезона не было и помина ни о каких празднествах, ни о каких развлечениях и невинных радостях, обыкновенно украшающих жизнь женщины и королевы.
Мария-Антуанетта уже не была королевой, которая повелевает и видит вокруг себя толпу почтительных придворных, готовых усердно ловить каждое слово, слетевшее с ее уст. Мария-Антуанетта стала теперь серьезной, одинокой женщиной, она много работала, много думала, составляла множество планов для спасения королевства и трона, причем все эти планы разбивались о нерешительность и слабохарактерность ее супруга.
