Королева в сопровождении де Бюгуа медленно прошла через всю обширную ложу до самого барьера. Все взоры были устремлены на нее, все глаза с любопытством всматривались в ее бледное, благородное лицо. Мария-Антуанетта почувствовала себя предметом всеобщего внимания, и улыбка, подобно вечерней заре потухающего дня, промелькнула по ее чертам. С этой улыбкой и румянцем смущения на щеках королева подалась вперед и поклонилась публике.
Громкие, оглушительные рукоплескания потрясли огромный зал. В партере, в ложах сотни зрителей поднялись с мест и восторженно кричали: «Vive la reine!»[7] — хлопая в ладоши с чисто детской радостью и не спуская с королевы сиявших счастьем взоров.
— О, моя уверенность не обманула меня! — прошептала Мария-Антуанетта, наклонившись к своей спутнице. — Добрые парижане еще любят свою королеву; они, как и я, помнят прошедшее, и в них пробуждается былая верность.
И в знак благодарности королева вторично поклонилась на все стороны, а театр снова разразился громкими рукоплесканиями.
Единственный гневный взор метнули на королеву маленькие злобные глазки Марата из-под густых нависших бровей.
— Постой! — с угрозой промолвил про себя якобинец, вставая с места и заглядывая в партер.
Там, в толпе молодцов подозрительного вида, стоял гигант Сантерр, а неподалеку от него — сапожник Симон. Подозрительная шайка посматривала на них как на своих предводителей, тогда как они в свою очередь кидали вопросительные взгляды вверх, на ложу Марата. Взоры трибуна встретились с их взорами. Иссера-бледное, грязное лицо Марата приняло насмешливое, злобное выражение, и он несколько раз слегка кивнул головой. Сантерр с Симоном также ответили ему кивком и, обернувшись вслед за тем к своим сообщникам, подняли оба, как по уговору, правую руку.
Восторженные рукоплескания были внезапно заглушены свистом и воем, насмешливым хохотом и дикими проклятиями.
— Междоусобие загорелось, — сказал Марат, с удовольствием потирая руки.
Роялисты продолжали аплодировать и кричать: «Да здравствует королева!» Противники старались принудить их к молчанию свистками и шиканьем. Лицо Марата сияло торжествующим злорадством. Он поднял взор к одной из лож второго яруса и, ухмыляясь, кивнул сидевшим в ней мужчинам.
Те тотчас закричали:
— Хор! Хор! Пусть он нам споет: «Chantons, celebrons notre reine!»
— Отлично! — пробормотал Марат. — Я добрый роялист, потому что научил этих славных людей потребовать исполнения патриотической песни.
— Пойте, пойте, — кричали его единомышленники, обращаясь к сцене. — Исполни, хор: «Chantons, celebrons notre reine!»
— Нет, — зарычал Сантерр, — не надо исполнять его!
— Нет, — подхватил Симон громовым голосом, — мы не хотим слушать дурацкую песню!
— Дела идут превосходно! — заметил Марат, прищелкивая от удовольствия языком. — Я держу своих людей как на веревочке и заставляю их жестикулировать и прыгать наподобие марионеток в кукольном театре.
Неистовый шум и гам продолжались. Роялисты не хотели прекратить свои рукоплескания и требования хора: «Chantons, celebrons notre reine!» Враги королевы не переставали шикать и кричать: «Мы не хотим знать королеву, не хотим слушать дурацкую песню!»
— О боже мой, зачем я приехала сюда? — пробормотала сквозь слезы королева, опустившись в кресло и прижимая к глазам платок.
Может быть, ее движение было замечено настоящими роялистами, и они из жалости к ней захотели прекратить разыгравшийся скандал; может быть, также Марат подал знак мнимым роялистам, что на этот раз они достаточно покричали и побесновались. Так или иначе, но приветственные крики в честь королевы и требования хора внезапно смолкли, аплодисменты замерли, и противной партии за отсутствием противодействия не оставалось ничего иного, как уняться в свою очередь.
— Первая стычка миновала, — проговорил Марат, откидывая свою взъерошенную голову на бархатную спинку стула. — Теперь мы послушаем немного музыку и полюбуемся красивыми артистками.
В самом деле, опера началась. Воспользовавшись моментом наступившего затишья, дирижер оркестра подал знак музыкантам и певцам на сцене не мешкая и не колеблясь приступить к действию, после чего все участвующие бодро последовали его указанию.
Публика, которой, пожалуй, надоели крик и рев, сидела молчаливо, по-видимому посвящая все свое внимание сцене и великолепной музыке.
