Принцессу толкали, дергали со всех сторон; она невольно отстала от брата и очутилась наконец в самой давке, сопровождаемая только своим шталмейстером Сен-Парду. Ее тотчас окружили вооруженные мятежники с яростным криком и угрозами:
— Вот она, австриячка!
С этим кровожадным возгласом все пики и ружья направились на принцессу Елизавету.
— Опомнитесь, — закричал Сен-Парду, — что вы затеваете? Ведь это не королева!
— Зачем вы выводите их из заблуждения? — сказала принцесса. — Их ошибка могла бы спасти королеву! — И, отведя один из штыков, направленных ей в грудь, она промолвила кротким голосом: — Будьте осторожнее! Вы рискуете нечаянно ранить кого-нибудь, а я уверена, что это огорчило бы вас.
С этими словами принцесса двинулась дальше, сквозь ряды почтительно расступившихся теперь перед нею мятежников, спеша присоединиться к королю. Он стоял посредине зала, окруженный толпой, которая угрожала ему с неистовыми проклятиями. Один из этих бешеных людей протеснился к нему, пока другие кричали, что надо умертвить всю королевскую семью; у этого наглеца были в руках бутылка и стакан. Наполнив последний до краев, он подал его королю и приказал ему выпить за здоровье нации.
Король спокойно взял стакан и произнес твердым голосом:
— Пусть французская нация знает, что я люблю ее, так как я принес ей много жертв. От всего сердца пью за ее здоровье!
И, несмотря на тревожные предостережения верных приближенных, Людовик поднес стакан к губам и опорожнил его.
Толпа громко заревела от восторга, и этот рев был подхвачен кровожадной чернью, толпившейся под окнами.
Тем временем королеве удалось успокоить плакавшего дофина. Она поднялась с колен и, увидав, что король вышел, бросилась к выходу. Преданные люди преградили ей путь, напоминая ей, что она не только королева, но и мать; они со слезами заклинали ее внять советам благоразумия и не подвергать себя напрасно жестокой опасности, увеличивая тем еще более опасность, грозившую королю.
— Пусть никто не мешает мне исполнить мой долг! — воскликнула королева. — Отойдите прочь от дверей!
Однако верные слуги упорствовали, не отступив даже перед гневом королевы. В этот момент через другую дверь в комнату вошли несколько национальных гвардейцев. Они старались успокоить Марию-Антуанетту, уверяя, что жизнь ее супруга в безопасности.
Тем временем шум и гам все приближались: угрозы смертью и яростный рев доносились уже из караульного зала, запертые двери подались под напором извне, и в комнату хлынули несметные толпы народа, словно морские волны, гонимые бурей. Национальные гвардейцы загородили тогда королеву с детьми массивным столом и стали сами по обеим сторонам для их защиты.
Только эта ничтожная преграда отделяла Марию-Антуанетту от врагов, которые направили на нее свое оружие. Но к королеве вернулось уже все ее самообладание, и она приняла свою гордую осанку. Эта женщина стояла, выпрямив стан; с правой стороны к ней прижималась испуганная дочь, слева — дофин, с удивлением смотревший во все глаза на врывающийся народ. Позади королевы стояли княгини Ламбаль и Тарант, а также де Турзель.
Королева не потупляла взора; он был твердо устремлен на кричавших и ревущих бунтовщиков, но, когда к ней приблизился человек с окровавленным сердцем на острие пики, тогда ее ресницы дрогнули, а щеки покрылись смертельной бледностью, потому что она узнала в нем сапожника Симона. Ужасное предчувствие подсказывало королеве, что этот злодей, вечно появлявшийся перед нею, как демон ненависти, когда ее жизни грозила опасность, готовит ей беду и горе также в будущем.
В это время издали послышались все приближавшиеся крики:
— Да здравствует Сантерр! Да здравствует Сент-Антуанское предместье! Да здравствуют санкюлоты[9].
Затем во главе толпы полуобнаженных молодцов в комнату ворвался пивовар Сантерр в фантастическом одеянии абруццского разбойника, с кинжалом и пистолетами за поясом, в широкополой шляпе с красными перьями, надетой набекрень на его темно-русых волосах, которые развевались наподобие львиной гривы по обеим сторонам свирепого лица.
Мария-Антуанетта подняла дофина, посадила его перед собою на стол и шепнула ему, чтобы он не плакал, не пугался. И доверчивый ребенок с улыбкой стал целовать руки матери.
Тут подскочила к столу пьяная женщина. Швырнув на него красный колпак, она, под угрозой смерти, приказала королеве надеть его на себя. Мария-Антуанетта обвила обеими руками дофина и спокойно обратилась к стоявшему возле нее генералу фон Виттенгофену:
— Наденьте на меня колпак!
Женщины радостно заревели, когда генерал, бледный от бешенства, трепетавший от горя, исполнил приказание королевы и надел красный колпак на ее волосы, поседевшие от скорби в одну ночь.
Однако минуту спустя Виттенгофен снял этот головной убор с королевы и положил его на стол. Со всех сторон тотчас раздался повелительный крик:
— Красный колпак дофину! Трехцветную ленту маленькому Вето!
Женщины поспешили сорвать ленты со своих колпаков и швырнули их на стол.
— Если ты любишь французскую нацию, — закричали они королеве, — то надень своему сыну красный колпак!
