— Бояться? — подхватил Людовик, презрительно пожимая плечами. — У кого чистая совесть, тот никого не боится. Вот посмотрите, — продолжал он, взяв руку стоявшего с ним рядом гренадера и приложив ее к своему сердцу, — и скажите этому человеку, ускоренно ли бьется мое сердце.
Тут Петион обратился к народу, увещевая его удалиться.
— Граждане и гражданки, — сказал он, — вы начали сегодняшний день поутру с достоинством и мудростью; вы доказали, что вы свободны. Закончите же его, как начали. Разойдитесь мирно по домам, последуйте моему примеру, вернитесь каждый восвояси и лягте спать.
Простонародье, польщенное похвалами Петиона, стало удаляться, а национальные гвардейцы проводили короля в большой кабинет совета, где его ожидала депутация от Национального собрания, явившаяся для приветствия.
— Где королева и дети? — воскликнул Людовик, опустившись на стул в сильнейшем изнеможении и не помня себя от смертельной усталости.
Его кавалеры отправились за королевской семьей, и вскоре в кабинет пришла королева с детьми. Мария-Антуанетта порывисто бросилась к мужу, и они долго не выпускали друг друга из объятий.
— Папа-король, — воскликнул дофин, — поцелуй и меня! Я заслужил это, потому что был храбр и не плакал, когда сердитые люди надели на меня красный колпак.
Король наклонился к ребенку и поцеловал его золотистые волосы, после чего прижал к сердцу дочь, нежно прижимавшуюся к нему.
Депутаты с любопытством обступили королевскую семью, которой не было дозволено даже после таких потрясающих сцен и только что пережитой смертельной опасности обняться без свидетелей и возблагодарить Бога за свое спасение.
— Сознайтесь, государыня, что вы были напуганы не на шутку! — сказал один из депутатов, развязно обращаясь к Марии-Антуанетте.
— Нет, — возразила королева, — я не напугалась, но жестоко страдала, потому что была разлучена с королем в тот момент, когда его жизни угрожала опасность. Но при мне были, по крайней мере, мои дети, что дало мне возможность исполнять хоть одну из моих обязанностей.
— Я не стану оправдывать все происшедшее сегодня, — продолжал депутат, — но сознайтесь, по крайней мере, государыня, что народ вел себя очень хорошо.
— Король и я неизменно убеждены в природной доброте народа; он поступает дурно, когда его сбивают с толку.
Несколько других депутатов приблизились к дофину. Они обращались к нему с различными вопросами, желая убедиться в его прославленной понятливости и раннем умственном развитии. Один из них, говоря об истекшем дне, сравнил его с Варфоломеевской ночью.
— Неподходящее сравнение, — с неудовольствием возразил другой, — здесь нет Карла Девятого!
— А также и Екатерины Медичи, — проворно подхватил дофин, поднося к губам руку королевы.
— Каков маленький ученый! — воскликнули присутствующие. — Посмотрим, так же ли силен он в географии, как в истории.
И все обступили дофина, задавая ему вопросы относительно положения и границ Франции, современного разделения французской территории на департаменты и округа.
Принц быстро и верно отвечал на все вопросы. После каждого из своих ответов он вопросительно посматривал на королеву, и, когда видел по ее лицу, что не дал промаха, его глаза сияли ярче, а щеки разгорались от радости.
Депутаты удалились, довольные и растроганные.
С того дня жизнь королевской семьи протекала в беспрерывном волнении, в томительном, лихорадочном ожидании грядущей беды. Король переносил свое положение с молчаливой покорностью, от него никогда не слышали ни жалобы, ни укора. Но вместе с тем ему как будто никогда не приходило в голову, что спасение еще возможно при помощи энергии, мужественного сопротивления или хотя бы бегства. Он покорился судьбе, был готов терпеть, как христианин, вместо того, чтобы восстать, как подобало королю, который согласится скорее пасть в доблестном бою, чем погибнуть позорной смертью.
Мария-Антуанетта не старалась более побуждать своего супруга к энергичным действиям. Она убедилась, что все это напрасно, и предалась своей судьбе. Не имея возможности жить, как подобает королеве, она хотела, по крайней мере, умереть, как королева, и готовилась к этому с твердостью и спокойной решимостью.
— Меня убьют, я знаю это, — говорила она своим служанкам. — Теперь мне остается только приготовиться к смерти.
Но Мария-Антуанетта готовилась к ней не с плаксивым унынием, но с чувствительным умилением. Как непоколебимый страж, стояла она возле разрушенного трона и зорко смотрела по сторонам, чтобы наблюдать за врагом и приготовиться к его приближению.
Королева по-прежнему заставляла докладывать себе обо всем, что происходило в Париже, что решили в Национальном собрании, о чем вели переговоры в клубах; даже памфлеты и пасквили, в которых ее поносили и преследовали, не оставались для нее тайной.
