Шутку хорошо помнили и в августе 1915 года. Наверняка именно ее имел в виду некий житель города Кургана, сообщавший члену Государственной думы В.И. Дзюбинскому о слухах, сопровождавших отстранение от должности Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича: «Кое-что я выбрасываю, как совершенно неподходящее для письменной передачи. Суть все та же: “наши бьют – Мама плачет”. Только мой собеседник склоняется к мысли, что и Папа плачет. Ширятся, растут слухи и будят в массах темную, слепую злобу»734. Иначе говоря, автор письма, явно опасавшийся цензоров, просматривавших почтовую корреспонденцию, намекал, что в германофильстве теперь обвиняют уже не только императрицу, но и императора. И он, и его адресат, и цензор, задержавший это письмо, явно знали упоминавшийся анекдот, это позволяло расшифровать содержавшуюся в письме информацию.
Возможно, слухи о плаче императрицы Александры Федоровны возникли под влиянием сообщений о ее острой эмоциональной реакции на объявление войны в 1914 году. Потрясенная императрица тогда внезапно разрыдалась во время церемонии подписания манифеста о войне. Современник, описывая появление царской четы на балконе Зимнего дворца, писал: «Вместе с Николаем II появилась и императрица. Она казалась глубоко взволнованной, прикрывала лицо руками, но вздрагивающие плечи показывали, что она плачет». Слезы царицы запомнились и другому мемуаристу: «После молебна государь был наружно спокоен, но императрица плакала горько». Некоторые присутствовавшие понимали состояние императрицы и сочувствовали ей. Княгиня Ю. Кантакузина вспоминала: «Наша прекрасная императрица, похожая на скорбящую Богоматерь со слезами на щеках, протягивала руку, проходя мимо того или иного человека, и грациозно склонялась, чтобы обнять кого-то из женщин, целовавших ей руку. Ее величество, казалось, в тот день олицетворяла всю глубину обрушившейся на нас трагедии и страданий, глубоко ощущая их, и благодарила людей за проявленную ими преданность. На ее лице отражалась необыкновенная нежность и печаль, и ее красота обрела такие качества, которых я никогда прежде не видела на этом гордом классическом лице»735. Для ряда представителей русской аристократии это был момент временного примирения с непопулярной ранее царицей.
Однако подобное поведение царицы весьма отличалось от возбужденного настроения представителей политической элиты страны, заполнившей залы дворца, и ликующей толпы, собравшейся на Дворцовой площади, и, хотя ее слезы могли быть вызваны самыми различными причинами, воинственное общественное мнение могло описать их по-своему, как проявление недовольства войной между Россией и Германией, ее старой родиной.
О немецких симпатиях императрицы говорили и на деревенских улицах. 45-летнему тверскому крестьянину, например, вменялось в вину, что он сказал односельчанам: «Наша Государыня Александра Федоровна отдала бы все германскому императору Вильгельму, – она ему родня»736.
Великий князь Андрей Владимирович записал в своем дневнике в сентябре 1915 года: «Удивительно, как непопулярна бедная Аликс. Можно, безусловно, утверждать, что она решительно ничего не сделала, чтобы дать повод заподозрить ее в симпатиях к немцам, но все стараются именно утверждать, что она им симпатизирует. Единственно, в чем ее можно упрекнуть, – это что она не сумела быть популярной». В такой обстановке русский генерал мог, например, сказать английским офицерам, посещавшим русский фронт в начале 1917 года: «Что мы можем поделать. У нас немцы везде. Императрица – немка»737.
Но если первоначально царицу подозревали «всего лишь» в симпатиях к немцам, то затем ее стали обвинять и в «активном германофильстве». Одни современники считали Александру Федоровну лишь инструментом противника, «бессознательным орудием германских агентов», так, например, оценивал ситуацию британский посол Дж. Бьюкенен, считавшийся хорошо информированным дипломатом738.
Другие же обвиняли ее в прямой и сознательной измене, в активной деятельности в пользу врага: «царица-немка» выдает-де государственные секреты Германии и (или) готовит заключение сепаратного мира, который поработит Россию. Примечательно, что царице приписывалось даже… распространение подпольных антивоенных листовок в столице. Уже в конце 1914 года некий киевлянин писал своим близким: «В Петрограде по ее тайной инициативе были разбросаны 151 летучки (она все скорбит о своем фатерлянде), призывающие народ заявить требования о скорейшем мире. Может быть, наболтали злые языки»739. Автор письма не спешит поверить народной молве, но и не отвергает этот невероятный слух об антивоенной пропаганде царицы как совершенно абсурдный, напротив, он считает нужным сообщить о нем своей семье.
