Слухи о выступлении в Таврическом дворце все ширились, речь Милюкова переписывали от руки и перепечатывали на пишущих машинках в многочисленных канцеляриях и правлениях, конторах и даже штабах, при этом появилось и немало апокрифических вставок. Французский посол писал: «…текст речи Милюкова пересказывался в общественных кругах, и эффект от его речи оказался еще большим, поскольку каждый вносил свою лепту в преувеличение фразеологии выступления Милюкова и в добавление к нему собственных разоблачений…». Спрос на текст речи возрос до такой степени, что в первые дни после думского выступления экземпляры его продавались за 25 рублей, даже за прочтение люди платили по 10 рублей715.
Ажиотажный спрос на сенсационное выступление способствовал тому, что читатели относились со все большим доверием к его содержанию. В письмах, задержанных военной цензурой и направленных в армию, нередко попадались сообщения о том, что «член Государственной думы Милюков, имея документы в руках, всенародно доказал о продаже молодой царицы и всех министров Вильгельму»716. В действительности у лидера конституционных демократов не было никаких документальных свидетельств, подтверждающих его серьезные обвинения, однако это никак не мешало его популярности. Некий житель столицы писал: «Запрещение речи Милюкова повело к тому, что скоро эта речь в литографированном виде обойдет всю Россию. Нет средства более сильного для распространения идей, как запрещение их касаться». Действительно, хотя почтовая цензура исправно изымала экземпляры думских речей из писем и бандеролей, они широко распространялись по стране. Член Государственной Думы Г. Гутоп, сам способствовавший распространению запрещенных текстов, писал: «…непропущенные речи разошлись по Петрограду в бесконечном количестве экземпляров, перешли в Москву и провинцию и всюду вызвали сочувственные отзывы»717.
Распространение различных редакций сенсационной речи провоцировало появление все новых слухов. Многие были уверены в том, что Милюков сказал только часть того, что он знал, передавали, что у него в руке якобы была не австрийская газета со статьей о «партии мира» в России, а некий секретный документ, убедительно обличающий императрицу в организации заговора718.
Голоса лиц, обоснованно выражавших скептическое или просто осторожное отношение к серьезным обвинениям Милюкова, лишенным в действительности веских и убедительных оснований, не были слышны. Княгиня В. Трубецкая сочла чрезмерно сдержанным выступление князя Е.Н. Трубецкого в Государственном совете. 26 ноября она писала ему:
Хорошо то, что ты говоришь о разрухе власти, но мне не нравится та часть речи, в которой ты много говоришь о психологии «обывателей», о слухах об измене: «плод расстроенного воображения». (…)
Ты еще говоришь: «Я не верю никаким слухам об измене, пока измена не доказана и не запечатлена судом». Это можно сказать в Англии, но не в России, где нарочно не доискиваются, боятся «доказать» и препятствуют «запечатлеть» судом и где инстинкт «обывателя», его инстинктивное чувство гораздо вернее подсказывает. Мы знаем, что часто суду мешают раскрывать и доказывать правду. Этой частью речи ты ослабляешь речь Милюкова с его выдержками, речь Пуришкевича, слова о высокой измене. Опасно не то «настроение» среди обывательских масс, а, действительно, «отечество в опасности», от реальности того, что есть по части измены719.
Однако слухи о прогерманских настроениях царицы Александры Федоровны получили широкое распространение задолго до знаменитой речи Милюкова. Это, разумеется, повлияло и на ее содержание, и на восприятие этого выступления, которое подтверждало, казалось бы, все эти слухи авторитетом известного политика, решившегося на официальное выступление такого рода.
Германофобия издавна использовалась в России противниками режима для дискредитации власти, а немецкое происхождение ряда императриц и великих княгинь крайне упрощало эту задачу. Хотя репрезентационная политика царей особенно стремилась подчеркнуть национальные российские корни династии и монархии, оппозиция разного рода постоянно разыгрывала в своих целях антинемецкую карту. За династией даже отрицалось родовое имя Романовых, они именовались то «Гольштейн-Готторпскими», то «Анхальт-Цербстскими». Немало времени было потрачено разными авторами на установление того, какова доля «русской крови», имеющаяся у разных императоров.
