По инструкции Временного правительства вся корреспонденция бывшего царя, его семьи и свиты должна была проходить через меня. Признаюсь, обязанность весьма неприятная и даже противная. Дело в том, что российские «патриоты» полагали, очевидно, что все их письма, адресованные на имя членов бывшей царской семьи, как бы похабно ни было их содержание, непременно попадут к адресатам. Никогда в жизни не приходилось мне читать такие отвратительные порнографические письма, как в это время. И вся эта мерзость адресовалась или на имя Александры Федоровны, или на имя Николая II. Некоторые письма с порнографическими грязными рисунками, грубыми до безобразия, я сдавал полковнику Кобылинскому [начальнику особого отряда по охране царской семьи в Тобольске. –
Панкратов, как видим, фиксирует огромный поток писем, направлявшихся в адрес бывшего царя и царицы. Он отмечает, что многочисленные письма, посланные различными корреспондентами, объединяет единый стиль: в них сочетаются невероятные политические обвинения революционной поры и грубые порнографические описания. Панкратов полагает, что авторы писем не были противниками монархии и царя до Февраля, их внезапное политическое перерождение он связывает с изменением государственного строя.
Такая оценка справедлива лишь отчасти. И до революции немалая часть сторонников монархии крайне негативно относилась к императрице, распространяя самые невероятные слухи о ней. Можно говорить о появлении жанра «политической порнографии» и в дореволюционный период. Речь идет не только о популярности порнографических слухов, но и о появлении своеобразной субкультуры, оформлявшей эти слухи в виде текстов и изображений, и о возникновении своеобразного нелегального рынка, на котором спрос на подобные изображения и тексты, политически актуальные и непристойные одновременно, быстро удовлетворялся. Разумеется, в условиях цензуры «политическая порнография» не могла получить широкого распространения, однако, как уже отмечалось выше, по рукам ходило немало соответствующих рукописных и машинописных текстов, рисунков. Публикации и иллюстрации, печатавшиеся время от времени и в подцензурных изданиях, могли развивать, комментировать и подтверждать версии событий, предлагавшиеся подобным дореволюционным «самиздатом», эти публикации создавали благоприятный контекст для восприятия «самиздата».
В различных фотоателье печатались всевозможные фотографии Распутина, нередко в окружении различных дам. Как уже отмечалось выше, публика порой «узнавала» на них императрицу, хотя это, разумеется, не соответствовало действительности. Посетители светских салонов переписывали сатирические стихи Мятлева, интеллектуалы мечтали получить машинопись книги «Святой черт» Иллиодора (С. Труфанова), а простолюдины потешались над различными вариантами «акафистов» Распутину.
Ненависть к изменнице-царице проявилась и в дни Февраля, всевозможные обвинения адресовывались прежде всего ей – демонстранты на улицах Петрограда кричали: «Долой Сашку!» Когда бастовавших рабочих упрекали в том, что они, задерживая производство боеприпасов и оружия, «помогают врагам», то в ответ раздавалось: «Императрица сама немецкая шпионка!»919
И после революции упоминания о предательстве и разврате в царских дворцах находили особенно горячий отклик у широкой политизирующейся аудитории. Ветеран революционного движения П.А. Моисеенко, входивший в состав рабочей делегации, посетившей далекий Персидский фронт в конце марта 1917 года, вспоминал о солдатском большом митинге:
[В ответ] на выкрик из собрания о Гришке Распутине мне пришлось в своей речи охарактеризовать придворную жизнь и разврат, начиная с Елизаветы Петровны и до последнего дня [царизма]. Когда я сказал, что вместо штандарта на Зимнем дворце следовало [бы] водрузить красный фонарь как эмблему дома терпимости, то весь митинг потряс гомерический хохот и овации, в особенности солдаты бисировали920.
