Интересно, что так реагировали солдаты на весьма удаленном фронте, почти отрезанном от России. Очевидно, они не ощутили еще в полной мере воздействие обличительных «антираспутинских» памфлетов, можно предположить, что их реакция определялась слухами, циркулировавшими еще в дореволюционный период. Показательно, что оратор начинает свое выступление с развернутого исторического экскурса: моральное разложение последнего царствования является наиболее ярким, но типичным для нескольких поколений представителей свергнутой династии.
Слух об «измене императрицы» – измене политической и измене супружеской – не имел серьезных оснований (во всяком случае, не было никаких доказательств, его подтверждающих), но в сложившейся ситуации самые невероятные домыслы становились важнейшими фактами политической жизни. После революции мифы о заговоре и разврате царицы воспринимались как нечто совершенно доказанное, в резолюциях она именовалась «уличенной в измене»921.
Антидинастические, антимонархические настроения были направлены в первую очередь против развратной изменницы и предательницы, «царицы-немки», против «этой женщины», которая правит страной. Это представляется необычайно важным – мы можем ощутить здесь патриархальную подоснову массового политического сознания, соединявшего шпиономанию, ксенофобию и женофобию. Пожалуй, ничто другое так не подрывало авторитет власти, как эти слухи об императрице. Даже самые крайние идейные монархисты под влиянием этих слухов превращались в оппозиционеров.
После Февраля именно слухи, связанные с Александрой Федоровной и Распутиным, получили дальнейшее развитие в массовой культуре.
В первые дни революции стихи на смерть Распутина, ходившие ранее по рукам в виде списков, продавались на патриотических аукционах, а вырученные деньги передавались на нужды «борцов за свободу», в фонд обороны России и т.п.922 Это не могло не привлечь внимание деловых людей – предприимчивых издателей, владельцев киностудий и собственников театров. После переворота персонажи слухов становятся героями популярных бульварных книжек, новых театральных постановок и кинематографических лент, подпольная культура быстро стала важным элементом культуры массовой. «Распутинская» тема всячески разрабатывалась массовой печатью. Появление «грязных брошюр», посвященных описанию сцен «придворной жизни», весьма обеспокоило весной 1917 года многих интеллигентов, в т.ч. и М. Горького, который признавал, что и на Невском, и на рабочих окраинах Петрограда литература такого рода хорошо продавалась923.
А.Ф. Керенский вспоминал о том же: «В течение первых двух месяцев после падения империи так называемая “желтая пресса” развернула злобную кампанию по дискредитации бывшего царя и его супруги, стремясь возбудить среди рабочих, солдат и обывателей чувство ненависти и мщения. Фантастические и порой совершенно недостойные описания дворцовой жизни стали появляться в различных газетах, даже в тех, которые до последнего дня старого режима являлись “полуофициальным” голосом правительства и извлекали немалую выгоду из своей преданности короне. Либеральная и демократическая пресса в своих критических комментариях по поводу свергнутого монарха избегала духа сенсационности, но и в ней иногда появлялись статьи вполне трезвомыслящих писателей крайне сомнительного свойства»924.
Действительно, левые и левоцентристские издания уделяли сравнительно мало внимания «распутиниаде» и всевозможным «тайнам императрицы». Для консервативных же и коммерческих изданий публикация такого рода статей была довольно простым способом заработать и одновременно обозначить свой «радикализм», столь востребованный после революции.
Среди правых авторов, разрабатывавших подобную тематику, выделяется Г. Бостунич (Г.В. Шварц, Грегуар ле Нуар), уже цитировавшийся выше. Этот часто упоминаемый и переиздаваемый ныне писатель, получивший впоследствии большую известность благодаря «обличению» масонских и еврейских заговоров, в годы Первой мировой войны создал ряд произведений, которые даже были запрещены царской цензурой, ибо они были сочтены безнравственными. Другие тексты Бостунича того времени отличала крайняя шовинистическая и антигерманская направленность. Одна из его антинемецких пьес также до революции была запрещена к представлению, возможно, это было связано с тем, что главным положительным персонажем в ней был В.М. Пуришкевич, резко противопоставивший себя правительству в конце 1916 года. Текст этот был опубликован только после Февраля925.
