Походные ряды пусть врат златых достигнут,Там стяг Израиля на небеси воздвигнут,Бойцов сионских рать недаром кровь лила,Кремень в ладони бел и перевязь бела[269].Раскрой, Иерусалим, врата, смети преграды,Иуды храбрый лев[270] ведет свои отряды,Затем чтоб властвовать, воздвигнув над тобойПобедный свой штандарт, закона знак святой.Пусть не сражатели Артурова турнира,Но все же рыцари, те, кто с творенья мираВ круг избранных вошел, ступайте все скорейВ строй верных Господу, на белых сев коней.Вас ангелы ведут, вам рай сулит жилище;Сжигают вас огни, чтоб души стали чище;Свидетели небес, сонм праведных сердец,Вас чистый ждет покров и славы ждет венец,Вы дали аду бой и сбросили расшитыйСвой свадебный убор, наряд ливрейной свиты.Веди, Господь, мой стих, мой труд благослови,Чтоб среди стольких мук подвижники Твои,И жены, и мужи, под этими рукамиЖивыми ликами в Твоем явились храме.С такими мыслями почил я, и во снеЖивым видением предстал внезапно мнеЛик совести моей уже перед рассветом,И я свои черты узрел на лике этом.И совесть вещая ладонь мою берет:«Ну что ты выберешь из Божеских щедрот,Убогий разумом? Посмеешь ли оставитьМученья в стороне, страдальцев обесславить,Предать забвению, им, лучшим, предпочестьИх победителей, воздав бесчинным честь?Боюсь, что выбор твой — весь этот сброд бандитов —Во вкусе времени и нынешних пиитов,Что строгим этот вкус враждебен потому,Что эти различить способны свет и тьму».И я ответствую: «Души моей зерцало,Ну как тебе солгу? Ты вмиг мне подсказала,В чем корень выбора, соединив моей пылС высоким замыслом, чтоб веку я взрастилПобеги юные, бутонами одеты,Чтоб мог повсюду слать прекрасных роз букеты.А коль не примет Бог никчемных сих даров,Тогда иной свой дар я принести готов,Пером историка вершить труды иныеИ прозой излагать события земные:Без выбора имен в истории моейСчастливцев вознесу превыше королей».Так заключен был мир меж совестью и мною,Теперь, верша свой труд, усилия удвою,Уверенный, что стал богаче во сто крат,Что слог пусть некрасив, но сущностью богат.О души сгинувших как жертва истуканам,Ваш гнев придам словам, дам голос вашим ранамВ предвосхищенье дня, когда настанет час,И ангел приведет к вратам небесным вас.Чей изберу пример, чью доблесть удостоюХвалой? Всем правит Бог. Пред вашей сединоюСклоняюсь, старики, она, увы, красна,И красит вашу кровь святая белизна.Иероним и Гус[271], как ваша стать знакомаТем, кто влеком на казнь по улицам Содома[272]В бумажных колпаках по прихоти суда,Где блещет злато митр, но нет в сердцах стыда,И там лжепастыри, бумажные сутяги,Грозят златым сердцам тиарой из бумаги.Но пепел, сгинувший в потоках и ветрах,Куда полезнее, чем злополучный прахГниющих мертвецов из родовитой знати,Одетых мрамором: дыханьем благодатиРазносит пеплы ветр, как в поле семена,И к берегам стремит речная быстрина.Так зерна бросило «лионских нищих» братство[273]Меж альбигойцами, а те сие богатствоПосеяли тотчас во всех концах земли,Хоть двести тысяч душ при этом полегли.Пред нами Альбион, где был синклитом бестийДжерард[274] приговорен с соратниками вместе:Нагими гнали их по стогнам в холода,Им был заказан кров, одежда, хлеб, вода,Те восемнадцать душ под лондонским туманомИ разум потрясут и сердце англичанамИ не престанут стих до смерти распевать:«Для верных Господу в страданье благодать!»Так Божья истина, раскинув руки смело,В краю полуночи, сияя, пролетела;Господь проник в тюрьму и в каменной ночиСедому Виклифу[275] свободы дал ключиИ Англии открыл, что путь страдальца правыйВоенных подвигов достойнее и славы.Вот Бейнем[276], в чьих руках жар нестерпимый дров,Он обнял свой костер, он целовать готовОрудье гибели, его сполох кровавый,Оружье грозное своей бессмертной славы:Дыханье жарких уст зажгло огонь сперва,От головни небес и занялись дрова.Фрит взял с него пример и сам своею дланьюПоленья в огнь бросал, помог его пыланьюИ угли жаркие лобзал в забвенье сам,Сии прекрасные ступени к небесам.Явился Биверленд из лона Церкви следом,И Торп, и Соутри, готовые к победам,Ученые умы, отважные бойцы,Мужи, стяжавшие лавровые венцы.Ты высоко взошел и сломлен был, усталый,(Ведь на вершинах гор сильней, чем в долах, шквалы),Но право мне дает конец достойный твойПеть, Кранмер[277], о тебе, святитель и герой.Удел твой был высок, и жизнь твоя вседневноБыла счастливою, а смерть была плачевна.Подумайте, на что в последний час похожЖестоковыйных вопль, влекомых на правеж,Как не на плач детей, которым повелелиКончать свою игру и спать идти в постели.Усталым пахарям милее, чем игра,Отдохновения желанная пора,Кто до смерти устал от жизни беспросветной,Со смертью встречи ждет, как радости заветной,Но тем, чья жизнь была подобием игры,Едва ли по сердцу палящие костры.Не восхваляю здесь господ из высшей сферы,Упоминаю их как редкие примеры,Когда сквозь узкое игольное ушкоВсевышний продевал канат, как нить, легко.Отправимся вослед бесстрашным англичанам,Чей край на «ангельский» похож звучаньем странным.Необоримый Хокс[278], ты не последний тут,Был твердым твой обет: едва костер зажгут,Возденешь к небу длань, и жар переупрямитьНе сможет мужества и не осилит память.Когда твой лик пылал, а путы на рукахИстлели в пламени и превратились в прах,Ты выполнил обет, воздев над головоюОбугленную пясть короной огневою.Священный Альбион, средь скольких светлых душ,Тобою вскормленных, был Норрис[279], славный муж.Недаром сказано, что христианам истымКо славе предстоит идти путем тернистым.И сей истерзанный, разут и полугол,Через врата тюрьмы к стезе страданий шел.По остью острому, пятная алым травы,До места лобного влачился след кровавый,По колкому ковру небесною тропойПроложен путь туда, где ждал венец златой:Так учат ноги дух, который приучилаМученья презирать небес Господних сила.Узрел мгновенно Бог (поскольку краткий мигВ глазах Всевышнего векам равновелик)Две казни лютые двух душ несокрушенных,Два редких мужества, сокрытых в слабых женах,Двух дщерей Англии, двух преданных Христу,Два лика горестных, хранящих красоту.Одну немало дней гноили в заточенье,Но стойко узница сносила все мученья,Был ею посрамлен в темнице Сатана,Являла тем, кто слаб, благой пример она,Дух поднимала в них. Какой мучитель рьяный,Мастак заплечных дел, мог сладить с Эскью Анной?[280]Когда тюремный мрак в теченье долгих днейНе мог упрямицу сломить, тогда пред нейРазверзли страшный ад, подвергли мукам тело,И полумертвая от всей души жалелаСвоих мучителей, чья злоба поборотьПыталась нежную измученную плоть.Молчала узница, в безмолвье голосилиТугие вервия, стеная от усилийМахины пыточной, бездушной силы чьейНе трогает слеза страдальческих очей,Они мучителей не удостоят взгляда,Поскольку их влечет единая отрада,Их вера светлая возносит к небесам.Судья осатанел, затягивает самДвойные петли уз, он скинул облаченье,Он с инквизитором в слепом ожесточеньеО жалости забыл, творят безумцы ад,Единой жаждою мучительства горят,Ломает кости зверь и разрывает вены,Но завладеть душой бессильна власть геенны,И вера устоит, ей в помощь сам Господь,Который оградить от мук способен плоть.Не стонет узница, как будто онемела,Душа ее жива, уходит жизнь из тела,И, полумертвое, его уносят прочь.Но духом сильная старается помочьСобратьям страждущим спасительною речью,В беседе доброту являя человечью.Была ей пленом жизнь и каменный острог,Свершила Анна все, и вот ее итог:Готовят судьи казнь, венчает суд неправыйКороной произвол, а мученицу славой.Четыре смертника трепещут пред костром,Она дарит им свет Господень и притомВладеет душами и правит их делами,Чтоб верой пламенной затмить любое пламя.И молвила она: «О смерть, где длань твояРазящая? Где блеск стального острия?Где взгляд свирепый твой? Где облик твой, страшащийИ хищников ночных, и злобных вепрей в чаще?Хвала тебе, Господь, здесь лишь тебе даноЖивое убивать и муку заодно,Отверзлись небеса, нам лик являя Божий,Отриньте, братья, страх и встретим смерть без дрожи!»Так на костре она держала речь, покаНе трогал сердце жар, лишь обжигал бока,Но вот крылатый взмет порыва огневогоНа небеса вознес и дух ее, и слово.Второй страдалицей была Джоанна Грей[281],Блюсти ей честь страны как чаду королей,Ей трон завещан был, но Властелин ВселеннойСвоей избраннице иной венец, нетленный,Взамен короны дал и зрение орла,Чтоб Царство Божие земному предпочла,И стало ей в беде милей владеть собою,Чем смерть одолевать, беря победу с бою.Страдалице подвал, принцессе небосвод,Сменила узница престол на эшафот,Ей нижняя ступень заместо пьедестала,Карета пышная позорным возом стала,Финифть запястная и связки жемчуговПредстали вервием и ржавчиной оков.Прекрасное чело, венчанное позором,И эта плоть в цепях людским явили взорамЗнак, что в любви к Христу, — о чудо из чудес! —Струится вместе кровь и нищих, и принцесс.Народ на эту казнь взирал в слезах и гневе,Сочувствуя своей, столь юной королеве,Которая рукой в перчатке напоследНа тавле восковой писала свой завет,С запястий путы сняв иссохшими перстами,В глубокой горести своей придворной дамеПерчатки отдала, а страже крепостнойВручила грамоту, завет последний свой,Где значилось сие: «Коль дух, стяжав свободу,С юдолью узы рвет, восходит к небосводуИ молвит истину пред тем, как там почить,Коль эту речь мою способен ты почтить,Когда, покинув дол, мой дух, парящий в небе,Для мира дольнего принявший смертный жребий,Всю верность истине являет пред людьми,Печать моей души, последний дар прими.Так я тебе пишу, дабы сказать о многом:Отвергни идолов, тогда пребудешь с Богом,Отвергни плоть свою, вкушай иную снедь,Для жизни и любви не бойся умереть,Пожертвуй жизнь свою тому, кто полон силы,Но, смерти не страшась, не пожелай могилы,Конечен жизни ход, и всякий Божий деньВ пути к последнему лишь новая ступень,Взыскующий небес легко снесет мученья,День смерти для него предстанет днем рожденья».Слова сего письма не только в мягкий воскПерстами врезаны, но в человечий мозг:Прекрасной пленницей пленился страж в острогеИ вскоре по ее последовал дороге.Когда хотел палач в последнем действе взятьНесчастную за пясть, дабы к столбу вязать,Она отпрянула, простерла руку в страхе,Оберегая честь и чистоту на плахе;О нет, не меч, не смерть родили в ней испуг —Прикосновение нечистых грубых рук;Чтоб шею обнажить для острого металла,Она на помощь звать дрожащих фрейлин стала,И слишком нежные для страшных сих услуг,Бедняжки были с ней вплоть до последних мук.Сраженный Цезарь пал, не чувствуя нималоКрушенья своего, лишь боль и хлад кинжала,Он ощутил, как плоть пронзили, но не дух,Как иссякает кровь, но разум не потух,Он грудь свою и честь в конце земной дорогиПрикрыл изодранной клинками тканью тоги,И сердце Цезаря пред гибельной чертойОт смерти спрятаться пыталось под рукой.Так и страдалица, ведомая к закланью,Свою красу и честь оберегала дланью,Хранила ясный лик. Но вот, верша судьбу,С повязкой на глазах ее ведут к столбу,Закланной агницей она лежит во прахе,И кровь ее течет по лезвию и плахе,А душу ангелы возносят к облакам,Дабы ее привлек на лоно Авраам[282].И Билни[283] в грозный час Господня длань хранила,В тот вечер надобна была большая сила,Дабы пред казнью мог в узилище своемОн твердо выстоять под пыточным огнем.К нему явился кат, когда уже стемнело,Стал жечь его свечой, терзать перстами тело,Под малым сим огнем от несказанных мукСперва на краткий миг в нем сердце дрогнет вдруг,Потом он вынесет огонь, чьей лютой злостиИ кожу предадут, и костный мозг, и кости.Бесстрашный Гардинер[284] призвал мои слова,Его британская отвага в них жива.В нем закипала кровь, моля его смиритьсяИ португальскому кумиру покориться.В день свадебных торжеств владыки тех сторонОн, чтя закон небес, попрал иной закон,Он жизнь свою презрел, и страха в нем не стало,К ногам поверг дары из дланей кардиналаВо время таинства. Среди мечей и латПрезрел он пышное убранство адских врат.Он ужас превозмог и мук переизбыток,Мучители его изнемогли от пыток,Дух несгибаемый железо мук сгибал,И сердце, как алмаз, могло крушить металл.И мученик глотал три раза плат на нитке[285],Стонали зрители при виде этой пытки,Сих изощренных мук немало он вкусил,Нечеловеческих, превыше всяких сил.На плахе он сперва простился с дланью правой,Но поднял левою обрубок сей кровавый,Прижал к нему уста. Секут вторую пясть,Он к ней склоняется, чтоб также ртом припасть.На дыбе он повис, но дух его крылатыйСтократно превозмог все петли и канаты.Подошвы жгут ему, и это праздный труд,Увы, раскаянья в страдальце не найдут.Благообразия страданье лик лишило,На медленном огне уходит жизнь и сила.Дано ль мне одолеть моря столь долгих строкИ перечислить всех, кто, не бледнея, могМучительную смерть принять, огонь геенны,Жестокость голода, темниц зловонных стены,Клещей каленных жар, горящих смол замес?А слезы короля?[286] А муки трех Агнесс?[287]Мы цвет Британии в иных краях сбираем,Узревших в храбрых львах, взращенных этим краем,Небесных ангелов; однако англичанПрошу я отпустить мой глас за океанК народам варварским, к звериным их берлогам.Однажды Сатана, преследуемый Богом,Бежал в Америку, где эти племенаЖестокость палачей изведали сполна.А наших беглецов[288] топили волны в безднах,О скалы острые крушили их, болезных,Но агнцы добрались до сих пустынных мест,В пути их осенял Господень перст и крест;Воздев на небеса страдальческие взоры,Они рвались душой в родимые просторы,Их зыбкие мечты вес обретали свойПри помощи ветров, чей легкокрылый ройПомчит их к Франции, к родным прибрежным скалам,Упорство даст плоды назло волнам и шквалам,Не зря Господь явил, сколь благами полнаБразильских дикарей пустынная страна,Чтоб первобытные сии сердца и душиДля слова Божьего свои отверзли уши.Но вновь Господь Свой взор к Европе обратил,Узрел воочию, что ей самой немилЕе зловещий лик, несущий ужас градам,От крови ржавый весь и зачерненый чадом.Бог пахаря узрел, который с лишним годСидит в узилище, где слишком низкий сводСогнул беднягу так, что он свои колена,Как свод, над головой возводит неизменно:И сей природы сын, несчастный узник сей,Тринадцать месяцев кончины ждет своей.Флоран Вено[289] в тюрьме провел четыре года,При этом шесть недель в аду такого рода,Где ноги задраны и скрючены, хоть вой,Попробуй отдохнуть в позиции такой.От глаз людских таит свои дела неправый,Но Бог шлет журавлей в свидетели кровавойКончины Ивика[290]. К Творцу воззвал Вено,Чтоб чудо Бог явил в миру, где зла полно,Чтобы помог словам вещать о благе люду,Когда глухих не счесть, когда слепцы повсюду.Не погрузился дух его во глубь сует,Но истину желал возжечь, как яркий свет.Сей смертный был свечой, его огонь был чудом,Но гаснет и свеча, накрытая сосудом.Необоримому был кровом небосвод,И солнце ласково дарило свет с высот.Господь ему внимал, и час тот незабвенныйВсе прочие затмил в печали сокровенной.Был выход сказочный и царственный финал,С волненьем весь Париж на подвиг сей взирал.Сердца беззлобные хвалу возносят Богу,Возносит сирых Бог к небесному чертогу;Он сердце царское умельцу вложит в грудь,Он может в короля холопский дух вдохнуть;Он повелителя находит средь отары[291],Он в виде мошек шлет на фараона кары[292];Он речь внушит ткачу, чье мужество самоВело четырнадцать отважных граждан Мо[293],Тому, кто, видя воз, в котором к месту казниВезли закованных, покинул без боязниСвой кров, свой ткацкий стан, затем чтоб преподатьНесчастным истину, закон и благодать,Кто им сопутствовал, за что был поневолеНа этот брошен воз и приобщен их доле.Господь пребудет с тем, кто ради веры могСтраданья претерпеть: стихий и высей БогУслышал глас того, кто для игры ракеткиИзготовлял[294], кто был на башню поднят в клеткеИ наверху висел, страша весь Авиньон.Свирепый летний зной сносил безмолвно он,И зимней ночи хлад был для него отрадой,Казался вешнею приятною прохладой,И ложе узника, из жестких плит настил,Который кованных брусков жесточе был,По милости небес мгновенно из металлаВ пух превращается, иль кожа тверже стала.Щадит нагую плоть и ветер ледяной,И солнце ярое свой умеряет зной.Вот вам свидетельство: два года с половинойМучителей страшил страданьями невинный.Он пел без устали Всевышнему хвалу,А в час, когда толпа сбиралась на углу,Глубоким голосом вещал из заточеньяГосподни истины, святые поученья.И голос_нарастал, и вдохновенный пыл,Когда над шествием злаченный идол плылВнизу, под клеткою, и толпы трепетали,Как будто налетал студеный ветр из дали.Хотят вершители неправого судаУскорить приговор, чтоб ветры и водаВенчали смерть того, кому грозит закланье,Служили палачам. Покуда небо дланиСкрестило на груди, прожженных бестий ратьРуками грязными торопится убратьЧрез тридцать месяцев того, чья жизнь бесценнаЦарю Небесному, и вот пред нами сцена,Где стан мятежников Всевышнему грозит,Где жертвам палачей Господь дарует щит.Творец бы сделать мог по-своему, и все жеОн волю злым дает, чтоб их судить построже.Лионцы Господу перечили, когдаДвух братьев праведных[295] по прихоти судаВ огонь отправили, в его смерчи лихие,Где неба и земли сражаются стихии.Большой костер в Терро для казни был готовТуда, кто только мог, везли вязанки дров,Их гору навезли, клубился дым отвесный,И мнилось, что огонь обуглит свод небесный.Известно, сей костер чудовищный воздвигТот, кто прославился, как новый Доминик[296]И светоч ордена, внушающий монахам:Коль в ересь небеса впадут, пусть будут прахом!Два брата на костре молились, а народШвырял в огонь дрова, дабы заткнуть им рот,Вздымалось пламя ввысь, росло, но ветр могучийДохнул и отклонил огонь и дыма тучиОт братьев в сторону, сих смертников храня;Молитву вознося, они среди огняНе чувствовали жар. Молитва отзвучала,Толпа безумная кругом костра кричала,Пронзала кольями горящие тела,Бросалась хворостом, но вот, когда дотлаИстлели вервия, полуживые встали,Спаленных легких крик потряс внезапно дали:«Исусе! Господи!» — летело в небосвод,Вздох из пустой груди ошеломил народ;Деянья Господа, а чудеса — особо,Живых свидетелей преследуют до гроба.Другие пятеро, сожженные пред тем,Ни стали, ни огню не поддались совсем,Лежали, как во сне, на угольях багровых,Не чувствовали мук, свободные в оковах[297].Огонь содружества средь пламени не гас,И ласковая смерть лобзала, братья, вас,И целование, каким она лобзала,Для братства вашего отрадой высшей стало.Но здесь нам явлена пятерка твердых душ,Познавших тяжкий труд и много бед к тому ж,Теперь узрим других, взращенных с детства в холе,Которым твердость Бог дарует в горшей доле,На этом свете все в руке Царя Небес,Во всем Господень перст и власть Его чудес.Жила ты, Граверон[298], не ведая во благеНи своего пути, ни сердца, ни отваги.В покорстве Господу у кардинальских ногТы зря склонялась ниц, один властитель — Бог,Кто в робости твоей и в кротости сверх мерыОтвагу распознал и чистый пламень веры.Бог не помога тем, в ком сил и так лихва,Но силу придает тому, кто жив едва,Тому, кто в горести, дарует он забаву,Богатство бедному, униженному славу.И та, которая, читая о святых,Вздыхала всякий раз о смертных муках их,Сомненья ведала и, действуя с оглядкой,Превозмогала страх, всю жизнь жила украдкой,Потом в узилище прозрела свет иной,Убогий разум свой оставив за стеной.Застала узницу ее сестра при встречеВ молитве и слезах, и вот какие речиУслышала: «Сестра, на слезы погляди!Источник их почти иссяк в моей груди,И сердце слабое, освободясь от влаги,Ликует и горит, исполнено отваги».Когда в последний день последний страх исчез,Рекла бесстрашная: «Я жду любви небес,Небесный брак сулит утех и счастья много,Жених мне дал залог, и нет верней залога».Красою новой лик ее сиял, когдаЗачли ей приговор высокого суда;Явился ей палач и двум другим[299], которымХотел язык отсечь, но встретился с отпором;Она несчастных сих к смиренью призвала:«Мы смерти подлежим, и эта смерть светла.Неужто не блажен язык того, чье словоКасается ушей и сердца Всеблагого,Как звучный инструмент, чьи струны сам ГосподьДля славы собственной влагает людям в плоть,Тем, кто готов идти на жертвенник, на требу,Дабы над алтарем воспрянуть в звуках к небу?Наш взгляд красноречив и внятен наш языкТому, кто языкам огня внимать привык».И трое жертвуют своими языками,Дабы потом в костре из уст исторгнуть пламя,И кровь их брызгами несет седой борей,И слышится сердцам Господне имя в ней,Запечатлеется огонь сих глаз ретивыхВ глазах толпящихся, в их душах нечестивых.Безжалостным сердцам столь ненавистный пыл,Свирепых пардусов[300] ужасно распалил,И чтоб насытить взор страданьем в полной мере,Живьем несчастных жен закапывали звери,А те без трепета, исполнясь новых сил,Глядели вглубь своих разверзшихся могилИ принимали смерть от тех, кто беззаконноБесчестил матери-земли родное лоно.Огонь сжигает все и оставляет нас,Увы, без воздуха, чем губит всякий раз,В смертельный кипяток преображает воду,И надо же земле убийцей стать народу.В ряду имен святых, угодных небесам,Однако на земле узнавших только срам,Упомяну Мари, которая узрелаПри жизни страшный гроб, куда положат телоПод гнет стальных брусков, набитых поперек;Сей гроб лишь плоть сдавил, но дух сломить не мог.И молвила она: «Ложимся мы, как зернаВ земную глубину, дабы ожить повторно,И если часть меня должна, истлев, пропасть,На небо первою взойдет другая часть,Нетерпелива плоть, скудели этой надо,Чтоб дух скорей достиг небес, Господня Града.Ты так легка, земля, и сладостна, как мед,Священная, твой путь на небеса ведет».Так жизнью стала смерть, сиянием могила,Так небесам Мари триумф земли явила.В ряду иных, чей дух постичь надежду могНа то, что прошлое грядущего залог,Достойный Анн дю Бур[301] стоит на видном местеПо праву старшинства, бесстрашия и чести,Сей духом твердый муж Владыке вышних силИ сердце стойкое, и плоть свою вручил,Обетом Господу попрал обетованьяВладык, а мудростью — всех мудрецов познанья.Исполнясь новых сил, он был готов полечь.«О Боже истинный, — так начинал он речь, —Лжесудьям покажи, сколь знанье их убого,Я, подсудимый сам, судить их буду строго.А вы все, братия, убийцы, а не суд,Поскольку новые мучения несутНам ваши голоса, столь чуждые печали,Которые всегда погибель возвещали,Когда у палача сжималось сердце вдруг,Желая удержать удар жестоких рук.Вы с каменным лицом сидите в вашем кресле,Но как вы, мертвые, живых казните, еслиИх жизни праведны? Задайте сей вопросСвоим сердцам, когда в них есть хоть капля слез.Но слезы вам претят и требуют усилья,К тому ж из ваших слез любая — крокодилья.О судьи грешные, вам страх пронзает грудь,Вы беззаконники, и в этом ваша суть.Вы скажете: закон владыки создавали,Мол, руки связаны. Но связан дух едва ли,И правильный судья нечестью чужд настоль,Что хмурится от слов: се повелел король.Ты, притеснитель наш, готовил мне напасти,Но сам был отрешен от жизни и от власти»[302].Сразил тирана Бог, пресек его дела,Из коих эта казнь последняя была;Властитель требовал, чтоб лживо было слово,Чтоб суд подобьем был вертепа воровского,И полагал король воочию узреть,Как будет Анн дю Бур на площади гореть.Добавить надобно, что, над толпой взмывая,Раздался глас Ле Риш[303], ее душа живая,Бедняжка стала вдруг богаче во сто кратИ щедро подала тому, кто был богат.Речь утешителя тогда сильна без меры,Когда к своим словам он явит сам примеры,Так смелая Ле Риш к собрату воззвала,Тем самым плоть свою сожженью предала.Дю Бур глядел в костер, не опуская вежды,Пред смертью не бледнел, но сбросил сам одежды.«Эй вы, сенаторы! — вскричал он из огня, —К чему вам жечь костры? Взгляните на меня!При виде мук моих, быть может, к покаяньюПридете, дерзкие». Потом лицом к собраньюОборотился он: «Я не злодей, друзья,Во имя Господа пред вами гибну я».Казалось, он парил, душа его летела,Свое блаженное в огне покинув тело.Он молвил: «Отче наш, творящий суд святой,Не оставляй того, кто был всегда с Тобой,Всесильный, сил мне дай, поскольку прежде не дал,Не покидай меня, чтоб я Тебя не предал».О дети Франции, о Фландрии сыны(В вас, добрых, вижу я народ одной страны),Вас чтит история за доблесть вашу, други.Антверпен, Монс, Камбре и Валансьен, и Брюгге,Могу ли описать всех ваших бед объем,Всех, кто сгорел в огне, всех, кто зарыт живьем?Их можно лишь назвать в писании пространном,Дабы дивились вы и почитали странным,Как мирный сей народ явил нам столько душ,И несгибаемых, и яростных к тому ж.Но пожелал Господь в лучах бессмертной славыПрийти в Италию, явиться в Рим лукавый,Чтоб в руки грешников предать своих ягнят,Чьи вещие сердца казнит безбожный град.Вам явлен злобный дух, хотите знать, однако,Как угодил впросак властитель хитрый мрака?Ты, Монтальчино[304], — честь Ломбардии своей,И я украсил бы твой эшафот пышней,Чем тот, пред папертью, куда ты шел без дрожи,Пример всем праведным и страстотерпец Божий.Антихрист, увидав, что сам себе во вредШлет среди бела дня невинных на тот свет,Что смерть истцов Христа, казненных принародно,Для устрашения упрямцев не пригодна,Решил завесой тьмы сии дела одетьИ тайно по ночам творить убийства впредь.Тюремный некий страж, узнав, что с МонтальчиноЖелает вскоре суд расправиться бесчинно,Донес ему о том, и воин сей ХристовЗадумал сделать вид, что каяться готов,Заслушав приговор, он обратился к судьям,Которым обещал признать пред многолюдьемСвою неправоту, отречься дал обетОт заблуждений всех, от коих проку нет.Он жизнь спасал ценой подобного обета,И суд разумным счел отступничество это,И чтоб извлечь плоды, вершители расправВсе это разгласить велели, указавИ место зрелища, и час людского схода;Так Монтальчино был при скопище народаК помосту приведен в рубахе холстяной,Неся два факела горящих пред собой.Потом в безмолвии, почуя, что готоваТолпа внимать речам, такое молвил слово:«О братья по любви, о сыновья, не разВ последние года вы слышали мой глас,Который вас учил, внимавших благочинно,Бессмертной истине. Пред вами Монтальчино,Подверженный грехам, плененный суетой,Открытый не всегда для истины святой,Теперь услышите в моих речах несложныхДва разных мнения, два противуположных.«Противность этих двух столь разных половинВся в трех словах: один, единственный, един.Я молвил: был Христос, один за всех распятый,Единственным жрецом, единою расплатой.А книжники твердят, что плоть Христа — лишь хлеб,Усопшим и живым дарованный для треб,И должно посему, чтобы отцы святыеВновь в жертву принесли Христа на литургии.Я говорю всегда, что вера лишь однаВзамен святых даров, как манна, нам дана,А книжники твердят: вот плоть, вот кровь, и обеОбречены зубам, принадлежат утробе.Я молвил, что Христос в единственном лицеОдин заступник наш, ходатай при Отце,А книжники твердят, что призывать нам гожеСвятых в посредники и Матерь Божью тоже.Я молвил: нас одна лишь вера оправдатьСпособна, а спасти одна лишь благодать,А книжники твердят, что мало благодатиИ веры, что еще труды иные кстати.Я рек, что благодать дарит один лишь СпасИ что никто иной прощать не вправе нас,А эти говорят: у папы под ключамиВсе индульгенции с дарами и мощами.Я молвил, что слова священных наших книг —Единственный завет, единственный родник,Но мало книжникам сих вековечных правил,Хотят, чтоб смертный ум к ним что-нибудь добавил.Я говорю: тот свет единый в двух местах,В одном блаженство ждет, в другом лишь боль и страх,Но мало книжникам и райских кущ, и ада,Чистилище и лимб еще придумать надо[305].О папе я сказал, что он совсем не свят,Что он не Бог земной, а набольший прелат,А книжники ему вручают власть над светомИ Церкви видимой зовут главой при этом.Сей притеснитель душ всем приходящим в храмНа чуждом языке велит молиться там,Однако Дух Святой наречий создал много,Чтоб люди на родном всегда молили Бога.Сие, как спрятанный под бочкою фонарь:Кто смысла не постиг, в глазах чужих — дикарь,Мы в темноте своей глухого явно хуже,Поскольку он дикарь в своих глазах к тому же.«Черед ваш выбирать, приверженцы Христа,Вот Божья истина, а это суета,Там жизнь и слава ждут как вечная награда,А тут ждет приговор и вечный пламень ада.Вы избирать вольны, какой идти тропой —Лжи либо истины. Я сделал выбор свой.Приди, Благая Весть, исчезни, бесовщина!Чтоб жил вовек Христос, погибнет Монтальчино!»Толпа взволнована, царит на стогне гул,Свои два факела подвижник ввысь метнул.«Вяжите!» — говорит. Так смелый дух, чьи бедыВ ночной таились тьме, добился днем победы.Такими агнцами был горд в те дни Сион,Он был молитвою, а не мечом силен,Пришли иные дни, и, позабыв о плаче,Израиль брал клинок и действовал иначе.Настал черед мечей, и редкий среди львовПредпочитал клинку огонь, бывал готовРасстаться со своей прекрасной шкурой львинойИ заменить ее руном овцы невинной.Гастин, и ты, Кроке[306], восстаньте из могил,Чтоб ваши головы я рядом водрузил,Меж ними детский лик возлюбленного сына,Зерцало верности, достойный плод Гастина.Он школу завершил — шесть месяцев тюрьмы,В науках превзошел ученые умы,Упрямца убеждал и просвещал тупого,У смерти на краю открыл им Божье слово,И свет учения во тьме, в юдоли слез,Свободу полную влачащим цепи нес.Так юная душа летела в рай из ада,Ей голос жизнь дала средь смертной тьмы и хлада.Сей отрок Господу свой первый отдал пыл,По-детски радостен, он не растратил силВ безумствах юности, был мал еще годамиИ посему хранил нетронутое пламя,Чтоб в Боге тешиться и утешать друзей.В собратство узников небесный светоч сейВступил, как свой, как сын, и, стоя у порога,Такую молвил речь насельникам острога:«Друзья, здесь грамота дается на проезд,Чтоб в горний рай попасть из этих адских местТем, в чьей кончине — жизнь и вечность без печали,Чьей славой стал позор, чьи муки благом стали.Здесь гибель новая их ждет, поскольку намИх мыслям следовать, идти по их стопам.Нечестьем мы страшим отважных, и сегодняНемногие пойдут в свидетели Господни.Обходит нас позор, но посещает страх,Сердцами хвалимся, но света нет в сердцах.О чада хилые, в вас нет ни сил, ни пыла,От страха ложного в груди зола остыла,Лишенные добра, вы льститесь лжедобром,Страшась изгнания, печетесь о пустомИ мните то хранить, что Бог сберечь лишь вправе,Тем самым служите прислужникам бесправий.А вы колеблетесь при выборе добра:Какое предпочесть, вам уяснить пора.Вас, богачи, страшит житейских благ утрата?Тут выбор невелик: иль небеса, иль злато.Чтоб Господу служить, будь нищ, убог и сир:Но разве голыми мы не пришли в сей мир?Печали вас гнетут? Но тяготы юдолиВы одолеете, покинув их без боли,Поскольку в мире мук просторней входа нет,Чем зев раскрытых врат, ведущих на тот свет.С презреньем древние встречали смерть, бывало,Хоть сим язычникам ужасной представала,Но лик их не бледнел, и говорили так:Пусть смерть не радует, но мы, уйдя во мрак,От мук избавлены, а что еще нам надо?И то, что нет забот, сие уже отрада.Все души из темниц в свободный рвутся мир,Открытых ищут врат, хотя бы малых дыр.Как много ныне кар, суровы кары эти,Не иссякает зло, всегда живет на свете.Неписаный закон легко в полон берет,Но мы на волю путь находим в свой черед:В последний горький час вся горечь жизни сгинет,Твой страх жил двадцать лет и свет с тобой покинет.Когда твои шаги отмерят смертный путь,Дойдешь ты до черты, чтоб в мир иной шагнуть.Ты убоялся мук? Боишься в час кончиныОт страха умереть — не от иной причины?Коль боль твоя легка, блаженства ты достиг,А нестерпимая тебя прикончит вмиг.Берем внаймы, как дом, на время наше тело,Тащить громоздкий скарб под этот кров не дело,Сей дом не запереть со всем твоим добром,В могилу ничего с собой не заберем.«Сенека говорил: ты плачешь лицемерно.Не приставай к богам. Все зло твое, вся скверна,Увы, в тебе самом, по правде говоря.Ну что ты сердишься? Зачем у алтаряВ кровь раздираешь грудь, вопишь до одуренья,Впустую жжешь дрова и разные куренья?Себя ты сам казнишь и не смолу, о нет,Сжигаешь душу ты в огне своих же бед.Без страха древние всегда с собой кончали,Подчас не зная мук, не ведая печали.Сей неразумный скот, казалось, был гонимКаким-то ужасом и трепетал пред ним.Не ведая того, что ждет их на том свете,С любовью к родине шли на смерть души эти.Катон Утический себя прикончил сам,У древних множество таких случалось драм.Сему свидетельства огонь супруги Брута[307],Клинок Лукреции[308], а там еще цикута,Чей сок убийственный Сократу сладок был[309]:Кто из людей вино столь хладное испил,Ну прямо как со льда? Кто мог, пускай притворно,Так мясо восхвалять, хоть было тошнотворно?«Вы — не язычники, чье око не моглоПроникнуть в небеса, постичь добро и зло,Как вас могла увлечь приманка ложной честиИ воли суетной с земным довольством вместе?Клевреты Сатаны, ну где же ваша честь?У вас, рабов сердец, неужто воля есть?Сынам и дочерям даете ли свободу,Ввергая их в огонь владыке тьмы в угоду?Приманивает вас богатых злыдней быт,Его роскошество и внешний блеск слепит,Как платье короля прельстило мальчуганаВ одной трагедии: плутишка безвозбранноОдеждой завладел; сей малолетний татьУж лучше сбросил бы ее, чтоб не пятнать.Негодник сей, чей век сравним с твоим едва ли,В темницу угодил, с тропы сойдя в начале,В столь юном возрасте тяжелый грех сверша,По воле Господа теперь его душаВ узилище, хотя бежит из края в край он,Как на ловитве зверь, как бесприютный Каин.Чрез реки и моря ветрами он гоним,Но цепь на совести и тянется за ним.Сие еще не ад, где вечны воздыханья,Здесь можно хоть на миг перевести дыханье.Заботит вас юдоль, а небо не влечет,Охотно пьете яд, выплевывая мед,Душа кровоточит, а тело невредимо,Бросаетесь в огонь, но сторонитесь дыма.Бегите извергов, в изгнанье благодать,Своих гонителей старайтесь сами гнать.Вы радуйтесь, что вас из капища изгнали,Что грозное чело тирана — в дальней дали,С ним козни, стражники, послушные ему,И право убивать, и власть бросать в тюрьму.Когда вы сражены, то пуще вашей плотиДуша охвачена покоем при отлете.Вас могут глаз лишить, но дух ваш Бога зрит,Лишат вас языка, но сердце говорит.Пусть вырвут вам глаза, коль страхи в них гнездятся,Пусть отсекут язык за речи святотатца!Жестокой казни вид и самых страшных мукСпособен вам внушить панический испуг?Не все ли вам равно, сколь страшен облик смерти?Ступени разные сих страхов соизмерьте!Неужто тот, кто смерть презрел, не даст отпорГлазам, взирающим на плаху и топор?Стремится взор души к небесному пределу,Ее не устрашит урон, сужденный телу,И смерть возрадует того, кто мог сполнаПостичь, сколь малого его лишит она.Так может насморк нас лишить иной порухи,К примеру говоря, такой, как боли в ухе,И все ж не в духе мы, испортил все сквозняк,Мы так же супимся от разных передряг.Вот сборы жуткие в последнюю дорогу,О них до старости расскажем понемногу.К мученью долгому приговоренный татьВсем телом вынужден жестоко пострадать:Утроба терпит боль средь прочих членов пятой,Сие бы заменить любой другой расплатой,На медленном огне страданье люто столь,Что лучше вмиг сгореть, чем ведать эту боль,Пускай судейские, крутые в приговорах,Тебя взорвать велят, на грудь насыпав порох[310],Чтоб душу смертника скорей исторгнуть вон.Считает легкою такую смерть закон:Неужто предпочтем мгновенному ударуМы смерть на колесе, столь медленную кару?Людская кровь пустяк, в презрении она,И тот, кто убежден, что оной грош цена,Охотно зрит бои, орудий дым зловещий,Еще охотнее — костры, клинки и клещи,Колеса, вервия, такой увидит тьмуПодземной пропасти, куда упасть ему,Презревший горний мир, он в миг последний глянетНа небо, а затем бесследно в бездне канет.«Нас, братья, не склонил отречься глас суда,А Брюн из Дофинэ[311], премудрый муж, когдаУслышал приговор, сказал, что рад могиле,Что судьи вечно жить его приговорили.«Держи свой дух в руках: тиранам дан пустяк,Лишь время краткое да горстка бренных благ.Хотя нас смерть страшит, однако по-другому,Известно, что нас ждет, и рады мы такому.Сие постигнувший блажен, и мне к лицу,Веселье обретя, воздать хвалу Творцу.«Коль хочешь Ты принять мой пепел, Боже правый,Или судил мне стать убоиной кровавой,Ты вправе выбирать; по зову ТвоемуС великой радостью любую смерть приму».Так отрок говорил, когда пришел дозорный,Дабы вести его на суд в Часовне Черной[312].Глядели горестно друзья в его глаза,Светился в них огонь, а в их глазах слеза,Стал ясен лик его, он улыбнулся братьям,Во имя Господа приветил их объятьемИ, дух переведя, продолжил речь свою:«Здесь на пороге тьмы пред вами я стою;Не плачьте обо мне: хоть с виду смерть и яра,Тем, кто ее сильней, она совсем не кара.Страдание не зло, а лишь причина зла.Я вижу: пробил час, и мне пора пришлаВсе это высказать, а в бренной сей скуделиНайти достаток сил, дабы явить их в деле».Вновь повелел ему сбираться строгий страж,И к смерти двинулся вприпрыжку отрок наш.Вдруг обернулся он и в этот миг единыйУзрел печальный взгляд, почтенные сединыОтца и дядюшки[313], прикованных к столбу,Душой смятенною оплакал их судьбу.Забрезжила печаль в бесстрашном детском взоре,И возмутился дух, досель не знавший горя,Кровь ощутила кровь и слезы, и восторг,Когда седой отец вослед ему исторгСпокойным голосом, отважно и сурово,Свое весомое напутственное слово:«С тобой иду на смерть, так тяжек мне твой плач,Родной мой сын, моя надежда и палач,Смерть бледнолицая и вся моя надсадаНе так мне сердце рвут, как ты, родное чадо.Неужто мне жалеть, что я тебя взрастил?Неужто смерть принять тебе не хватит сил?»Промолвил сын в ответ: «За вас нутром болею,Но смерть грядущую в боренье одолею,Я не страшусь ее, поскольку с малых летМой дух растили вы, душе дарили свет.Спокоен разум мой, и только в сердце пламя,Не дух мой, а любовь в смятении пред вами.Вид вашей седины исторг ручьи из глаз,Но дух мой, словно горн, и жар в нем не погас:Огонь зажжет огни кончины нашей ради.За белые сии главы отца и дядиЯ отдал бы свою, чтоб смертный мой венецПопрал бы вашу смерть, о дядя и отец!»Сказал второй старик: «Твой пыл, о смерть, излишний,Слаба ты против тех, кого хранит Всевышний!Дитя мое, не плачь, нам смерть не суждена,Не сожалей о нас, ведь наша сединаИ длани старые в безжалостных оковахЗалог посмертных благ, конца времен суровых.Ни знатный, ни богач не вознесен, как тот,Кто славит Господа, взойдя на эшафот».«Нас ожидает смерть, — ответствовало чадо, —Изменчив человек, ему скитаться надо,Менять всю жизнь жилье, но если срок пришелНа горний Божий мир сменить свой смрадный дол,Стенают смертные». Так в горький час печалиЮнец и старики друг друга утешали.Но вот пред нами причт схоластов и святош,Все ближе хмурый скоп сих нечестивых рож,Им нужно доводы безгрешных опровергнуть,Себя готовых в огнь во имя веры ввергнуть.Но дух премудрого дитяти, сбросив страх,Взмыл над невежеством на огненных крылах,Презрел ученые слова и ухищренья,Ни слова не сказал, не испросил прощенья.Смерть не звала того, чьи думы высоки,Узреть ее лицо. Сомненьям вопреки,Смышленый и живой, умом и силой жараОн озадачил суд. А два Елеазара[314]В конце баталии пред отпрыском своимСклонили головы седые, а засимЮдоль покинули, расстались с этим светом,А отрок вслед им шел и напевал при этом.Сердца, чья смерть ведет к иному бытию,Бессмертию других даруйте жизнь свою!Гастин, учитель твой Берольд[315], сей кладезь знаний,Еще успел узреть плоды своих стараний,И, однокашник твой, пишу я в этот миг,Что на пути в огонь с тобой Господень лик.Блажен, кто, со своим убийцей стоя рядом,Заблудшим душам свет несет одним лишь взглядом,Господни милости являет и к тому жСвоею гибелью на стогне столько душСпособен полонить. Такая смерть во многомСвятого жития является итогом.Куда тяжеле казнь для тех, кого в ночиВдали от глаз людских терзают палачи:Тут не в тщеславье суть, совсем не в нем отрада,Сияет Бог во тьме, сие и есть награда.Но благо, если ты в свой смертный час ТворцуВернешь хотя б одну заблудшую овцу.Душа блаженная, ты не забыта мною,Я извлеку тебя из тьмы, твой лик открою,И путь неведомый твоих сокрытых мукВ писании моем глазам предстанет вдруг.Я образ девочки из тьмы могильной выну.Не надо имени, поскольку в домовинуНе лег ее отец, живет в чужом краюИ может, прочитав историю сию,Узнать о гибели возлюбленного чада.Когда-то в ночь резни он выволок из адаДрожащую жену, с трудом смиряя страх,И вынес одного младенца на руках.Две старших девочки, доверясь узам крови,Пришли под кров родни, молили о покрове,Пришли в объятья тех, чья жалость и любовьДолжны бы жечь сердца, воспламеняя кровь,Но эти изверги то лаской, то обманом,Затем угрозами тащили к истуканамСих верных Господу; слепой палач потом,Изверившись в словах, хлестал детей прутом;Но тридцать дней вотще их истязали звери,Бедняжки юные не изменили вереИ в ночь, презрев надзор, тянули пятерниИзраненные ввысь, и снова злость родниИх нежные тела терзала с прежним пылом,Хоть одолеть детей ей было не по силам.И как-то в поздний час, в одну глухую ночь,Избитых до смерти, их вытолкали прочь,Без чувства младшая свалилась на пороге,Так тряс ее озноб, что подкосились ноги,Другая в ужасе бежала... Где возьмемСлова, чтоб изложить все это день за днем?Однако рассвело, и вскоре на панелиЛежащее дитя прохожие узрели,Решили: забрела из дальней стороны, —Так были бедами черты искажены.В больницу принесли бесчувственное тело.Несчастная придти в сознанье не успела,Как вдруг воскликнула: «Всесильный Боже мой!Дай силу мне в беде и веры жар удвой,От злобных душ к Тебе Твои стремятся дети,Не оставляй меня в годины злые эти».Людей насторожил подобный странный бред:Не могут демоны ребенку в девять лет,Малютке, сосунку, внушить такое слово,Каким не совестно восславить Всеблагого.Слова подобные лишь волею ХристаТишайшей из овец влагаются в уста.Шли дни, и месяцы промчались друг за другом,И девочка была оставлена недугом,И гибель отвела свой беспощадный дротОт плоти немощной, где сильный дух живет.Но злоба вспыхнула в сердцах немилосердныхСестер лечебницы, служанок зла усердных,Они взялись за то, в чем смерть была слаба,Призвали клириков, пустили в ход слова,Дабы сие дитя прельстить своею скверной,Сломить угрозами и лаской лицемерной.Но все усилья их ребенок стойко снес,И душу оградил молитвой от угроз,Мученье каждое своей дышало злобой,Он каждое встречал молитвою особой.Потом страдалице давать не стали хлеб:И так, мол, чуть жива, а голод столь свиреп,Что несмышленую к смирению принудит:Коль станет помирать, упрямиться не будет,Коль глад не страшен ей, так будет смерть страшна,Три дня помучится — в себя придти должна.Тем часом не дитя — сама душа святая —То речи дивные, то стоны исторгая,Любую душу бы в те дни пронять могло,Но для орудий зла сие, увы, мало.Мертвели детские израненные длани,Хотя порою кровь алела в свежей ране,И руку левую поток сей оросил,Однако девочка, собрав остаток сил,Ее воздела ввысь и в это же мгновеньеСо стоном вознесла последнее моленье:«Дай руку, Господи, и помоги пройтиПоследние шаги тяжелого путиДо окончанья бед, чтоб время наступило,И на груди Твоей мой дух я испустила,Чтоб умерла в Тебе, как до сих пор жила,Чтоб душу принял Ты, как зло берет тела».Ей говорить не в мочь, и шепотом невнятноМать и сестру зовет, в тумане видит пятнаЧужих злорадных лиц, от них отводит взглядК высоким небесам и зрит небесный сад,Потом чуть слышен вздох, и вмиг душа живаяНадежды видит свет, свободно ввысь взмывая.К младенческой руке Господь свою простер,Целует гаснущий, уже туманный взорИ губы и, склонясь печально у кровати,В свою вбирает грудь последний вздох дитяти,Перстами ласково ему смыкает рот,Вознесший ввысь мольбу, и тихо слезы льет,Затем дарит слова любви, слова надежды,Вновь простирает длань и закрывает вежды.Струится с неба дождь, и стон стоит вокруг,Стихиям тягостно от сих ужасных мук.Злодеи Франции, где суд на вас, где власти,Когда в лечебницах творят такие страсти?А что же говорить о ваших воровскихПритонах, гульбищах, убежищах лесных?Ну что? Но стойкостью свидетели ХристовыПеремогли мечи, веревки и оковы,И вражьи кулаки, разящие в упор,И сохнущий поток, и гаснущий костер,Когда сердца людей вело святое рвеньеОтдать живот огню, сгорая, как поленья;Так трое англичан[316] печалились о том,Что огнь святой любви скудеет день за днем,Что и другой огонь — вдобавок к прочим бедам —Дух жизни, жар души за ним погаснет следом;Великих три души хотели сделать так,Чтоб спор двух разных вер не мог лукавый врагВ безумье превратить, в убийство, в поле боя;По воле Господа решили эти троеЗа веру не жалеть голов и сил своихВ гнездовье Сатаны. Но двое из троихТайком Господень свет несли, и вражья силаТайком терзала их, тайком потом казнила,А третий через год посажен был в тюрьму,И пепел их костров на пользу был ему,Он, глас подняв при всех, казнен при многолюдье.А вы, столь мягкие, покладистые судьи,Сочли безумьем то, что Бог изволил датьВозвышенной душе как дар, как благодать.Твердите вы: ужель не сумасбродство это —Так жизнью рисковать, с тем и пройти полсвета,Чтоб в Риме на глазах у шумных градских толпХулить Антихриста, крушить сей крепкий столп,Кумира попирать и, небу став угодней,Свой просветленный дух предать руке Господней?Бесстрастно судите вы тех, чей страстный пылДушой их овладел и к действу устремил,В котором Божий перст, с ним вместе дух морали,Дабы свидетельства интригу не питали,Удобную для вас, ведь вам и невдомек,Сколь дух людской силен, коль Дух Святой помог.Что отрицаете? Порыв души горячий?Страдальческий конец, который стал удачей?Грешно ли пред толпой превозносить Христа,Там, где невежество царит и суета?Грешно ли зачинать неначатое делоИ мыслей не менять, сменяя место смело?Грешно ли кончить жизнь, не убоявшись мук,Похитив столько душ, трепещущих вокруг?Узрели мы плоды великой сей наукиНа тех, кто Рим отверг[317], узрев чужие муки.О да! — вы скажете, — но вольности взаменНелепо избирать по доброй воле плен! —Три вольных отрока могли бы жить в достатке,Но муки в пламени их душам были сладки.Для первых христиан любезней смерть была,Чем цепи тяжкие, чем жизни кабала.Свободу, данную Творцом, апостол ПавелВ узилище отверг[318]. Ну кто б его ославил?О судьи, чьи сердца остыли, вам не грехНебесный чтить закон превыше ваших всех,Чтоб в тайны высшие проникнуть хоть немного,На пепел возложить цветы и славить Бога.Пред нами новый лик: свидетель неба сейБыл предан злобе толп — не в руки палачей,Увидев, что ему утонченную каруГотовят, молвил он: «Периллу[319] бы под паруНайти вам мастера по части страшных кар,Тем самым мне смягчить Предвечного удар.Смерть не страшит меня, душа, взыскуя Града,Любому жребию в уничиженье рада».В оковах на осле по стогнам ехал он,Вокруг шесть факелов, чтоб жечь со всех сторон,Уста ему огонь спалил, но при ожогеСтрадалец извергу промолвил: «О убогий!Где ум твой? У кого ты взять такое мог,Что гласу наших душ не внемлет в небе Бог?»Ланиты жжет огонь двух факелов, и что же? —Промолвил мученик: «Прости безумных, Боже!»Огонь лицо спалил, глаза проткнул металл,Чтоб лик чудовищный лишь ужас вызывал,Так люди мыслили, но небеса донынеНе видели такой на лицах благостыни,Не открывал еще столь радостно ГосподьСвой парадиз тому, чей дух покинул плоть.Вот знаменье сего: Всевышний счел, что вправеОтважный ученик почить в Христовой славе,Что он, как сам Христос столетия назад,Достоин на осле в Небесный въехать Град.С небес струился дождь на пепел, как на зерна,Хоть Рим на площадях топтал ростки упорно.Свидетель сей в тюрьме три года отсиделИ вышел стариком, как лунь, явился бел,Брада была до чресл, и утопали дланиВ потоке, пенистом, как волны в океане.Из мрака лебедь сей на белый вышел свет,Чтоб страх вошел в сердца, которым горя нет,Вблизи узрел он жизнь, чьи муки горше казни,И рвение к нему пришло взамен боязни.Ученый духовник, присутствовавший там,В таком же пламени исчезнет завтра сам,Придя напутствовать колодника седого,Он кротко от него благое принял словоИ смелой речи внял, и новый смысл постиг,Так стал учеником тюремный духовник,Который меж скорбей, — уж где тут быть богату? —В день получал экю, столь нищенскую плату,Что тратил су на хлеб, покуда сей аббатСтараньем узника не сделался богат.Народ не без ушей, прекрасно слышат люди,Хоть немы их уста. Порой в Господнем чудеИмеет место смерть, взаправдашняя боль,Свобода здесь порой свою играет роль.С такой наукою освоился моментомСей тощий капуцин, который пред Климентом[320],Пред папой, коего Антихристом зовут,Изустно изложил все, что мы пишем тут.В стенах монастыря, в нечистой жизни клираУкрытье он искал от суетного мира,Но ямы выгребной он встретил гнусный смрадИ в граде адовом он сорок дней подрядО чистой истине вещал высоким словом,Хотя наряд лжеца[321] служил ему покровом.Один судебный чин[322], над ним вершивший суд,Потом сбежал в Париж и нам поведал тутО славной смерти тех, кто жизнь обрел при этом,О чести англичан наперекор наветам,Особо чтил того, чей дух вещал, когда,Казалось, плоть уже исчезла без следа,Сгорел сей дом души, остался полог шаткий,Подобный воинской матерчатой палатке.Как устрашит огонь спаленные тела?О сколько сих огней зажгли исчадья зла!А эти воины, идти в сраженье коим,Спешат предать огню свои шатры пред боем.Для Церкви миновал весны и лета срок,Но почки и ростки собрать хочу я впрок,Чтоб вы, цветы, потом цвели и пили влагу,Пускай вы поздние, и это нам ко благу;Вам, простодушные, не истлевать, а впредьСредь сада горнего благоухать и рдеть.У розы осенью цветенье из цветений,И Церковь радует своей порой осенней,Огнями отпылал собачий летний зной[323],Несет нам Скорпион прохладу и покой,Но ласковый борей, столь яростный на деле,Сердца не остудил в холодные недели.Пылая злобой, львы в ту пору шли на лов,А вавилонский царь[324], властитель этих львов,Бернара Палисси седого в огнь отправил,Твердя, что принужден, что против всяких правилСтарик упорствует, а тот ему в ответ:«Я не из робких, сир, не мне на склоне летПечалиться о том, что близок я кончине,Страшиться гибели, когда король мой нынеСказал: — Я принужден, — да при таких словахЯ, дряхлый, в смертный бой пойду, отринув страх,Но вам и этим всем, кто навязал вам волю,Страшить и принуждать меня я не позволю,Умру, как надобно». Вот так сменилась роль:Гончар стал королем, а гончаром король.Но королевский дух был в сих речах едва лиПо нраву Генриху. До той поры бросалиЛишь знать в Бастилию, из граждан одномуБернару дал король почетную тюрьму.Парижских две души[325], о сестры по оковам,Вас ободрял старик в застенке мудрым словом.Ценой бесчестья вам сулили жизнь, но БогСулил бессмертие и вашу честь берег,Тиран вас принуждал к любви, но без боязниВы предпочли вражду и не отвергли казни.Природа щедрая сверх вашей красотыВ сей день вам придала небесные черты.Немало дивных благ ее хранило лоно,Дабы в свой срок на вас излить их благосклонно,И разом отдала она одной из васХранимых сих даров пожизненный запас.Так солнце красное нам кажет лик прекрасный,Откинув полог туч с его подкладкой ясной,Дарит в прощальный час любовь нам и печаль,Закатным заревом в морскую канув даль.Коль ночью не до сна паломникам усталым,Известно: их рассвет закатом станет алым.Когда вы родились, вас белый день встречал,Счастливый ваш закат от вашей крови ал:Вели вы, дивные, рассказ про Моисея,И ясный лик вставал, лучи, как светоч, сея.А вот чело того, кто первым приобрелВ ряду увенчанных лучистый ореол:Христа узрел Стефан[326], сей мученик великий,И свет божественный в его зажегся лике.Зерцала яркие, счастливый рой планет,Вы оку дарите от солнца взятый свет!На десять тысяч душ Господь веселым глазомГлядит, и столько же огней сияет разом:Средь них белы главой и святостью одниИ гаснут в белизне, другие же огниВ расцвете зрелости и мужеского пылаОтвергли плотские услады, им хватилоНа это сил, а вот лучами светят намСозвездья детских душ, чей ум не по годам,Они хвалу Творцу на новый лад запели,Хоть повстречали смерть едва ль не в колыбели.Для славы не всегда Всевышний кличет знать,Предпочитает он подчас иных избрать,Чтоб смертью истину Господню доказали,Которую словам доверили вначале.Щедрей, чем книжников и знатных заправил,Своею благостью Всевышний наделилБедняг бесписьменных, селян извлек из праха,Дабы убогие сии, не зная страха,Заставили краснеть перед лицом владыкБезумье суеты; он дал немым язык,Невеждам голоса, простосердечным разумИ красноречие, а зрение безглазым,Он в звучный инструмент ничтожных превратил,Дабы затмили речь ученейших светил.Тела блаженных дев не испытали мукиОт тех, кто хитрые изобретает штуки,Но нежным членам их досталось претерпетьВо славу Божию и острия, и плеть,В борьбе осилить смерть, а также пламень жгущийСердцам сих жен помог Создатель всемогущий,Железо их цепей и ржавчину оковОн в злато превратил и в связки жемчугов,Они свои власы, и радость, и тревогу,И жизнь свою без слез пожертвовали Богу.Когда грозили нам война, чума и глад,То голосами труб взывал истошно адК оружью и плетям, чтоб в черных казематах,Смягчая гнев небес, казнить невиноватых.Твердили палачи: «Давно б наш гнев утих,Но злыдни не хотят в молитвах чтить святых».Лжецы безумные, сказали бы вы прямо:«Молиться идолам языческого храма».О вы, идущие язычникам вослед,Неужто казнями спасете мир от бед?Сильны жестокостью, искусные в злоречье,Казните имена и жизни человечьи,Так слухи распускал когда-то древний РимО том, что Божий Сын свой стяг вознес над ним.Мы с теми, с первыми, кто пал во время оно,А вы из тех, увы, кто верит лжи Нерона.Людей науськивал на христиан навет,Мол, те едят детей, ночами гасят свет,Затем чтоб сообща во тьме предаться блуду,Чтоб свальный грех творить и прочую прокуду.На них взирал народ со злобой в те порыИ с нетерпеньем ждал, когда зажгут костры.Рек древле Киприан: «Неужто вы найдетеТаких, кто, возлюбя утехи грешной плоти,Надеясь ублажать ее и тешить впредь,При этом бы желал в мученьях умереть?»Судите, сколь жива картина, на которойСтаринной Церкви лик пишу я кистью спорой.Вам, души праведных, дарован новый кровИ мир взамен войны, поскольку в жар костровИдете за того, чьей силе нет предела,И щедрость коего доселе не скудела.Всевышний вас узрел и сердце отвратилОт радостей небес, чтоб вас избытком силИ взглядом одарить, чтоб стойкостью великойСо смертью сладили и с дьявольскою кликой,Чтоб малые могли великим дать урок,Чтоб одолеть царя овечий пастырь мог,В костер к вам входит Бог, и волею ГосподнейВы в силах плоть презреть, чтоб стал ваш дух свободней.Владыка всех владык ведет свои полкиТо властным голосом, то манием руки,Он сам идет в рядах, и всякий в этом станеЗаботу чувствует и волю Божьей длани.Когда охваченный огнем земной пределВсевышний посетил, страданья он узрелТех, кто за истину, а против них ораву,Какая Церковью зовется не по праву,Безбожников, хмельных от крови и вина,Кому и в мирные неймется времена,Несут огонь и меч и прочие напастиВо имя почестей земных, во имя власти,В руках несут кресты, но нет креста на них,Сей неуемный скоп в преследованьях лих.Собравшись на совет, они смелы в решеньяхИ мигом «да» иль «нет» начертят на прошеньях,И лают, словно псы, когда хотят беднягОт Церкви отлучить, от прав и всяких благ.Вот соль безвкусная, завеса туч безводных,Сырых поленьев чад, достаток дней неплодных,Как древо на бугре, когда излишний тукМертвит листву и ствол и сушит каждый сук.К тому ж открыто все перед Господним оком,За фиговым листком не спрятаться порокамЛихих советников, чьи званья и чиныСебя убийствами позорить не должны.А эти вот, не храм меняя — только имя,От мук избавлены повинными своими,Потом на радостях отпировав за двух,Без задних ног храпят на персях бледных шлюх.Господь не стал глядеть на этот срам безмерный,Во гневе кровь его кипела, и от скверныОн отвратил свой лик, прикрыл глаза рукой,Не захотелось жить средь мерзости такой.Власы и борода Господни встали дыбом,Чело нахмурено, взметнулась бровь изгибом,Из глаз метнулся огнь, рассыпал искры слез,Исторгла вихри грудь и молнии вразброс.И пожалел Господь, что создал землю эту,Берет он жезл войны, являет белу светуЛарец с бесхлебицей, ветрами и чумой,Стихию воздуха грозит смешать с морской,Обрушить вновь удар, опять ковчега стеныСулит избранникам и свой союз священный,Чтоб веру возродить в сердцах, где веры нет,Поскольку Бог — не царь из тех, что сотни лет,Сатрапы жалкие, хранят себя под стражейОружья, ков, отрав, страшась угрозы вражьей.В запасе у него вода, огонь и тьма,Для грешных он грехи насыпал в закромаИ долго зло терпел, дабы не стать причинойВозможных больших зол; затем, объят кручиной,В молчанье думал Бог, склонив свое чело,Глушил рыдания, вздыхая тяжело,Разъял скрещенье рук, подъял внезапно длани,Был прерван мир с землей, настало время брани.Семижды топнул Бог, вздымая пыль столбом,Четыре ветра взвил квадригой, а потом,Не глядя, полетел на четверне летучейИ скрылся в небесах за непроглядной тучей.И омрачился лик земли, и ночь легла,И стала высь небес от радости светла.
