В небесной храмине над огненным престоломПредвечный воссиял пред множеством веселымСклоненных ангелов: небесный высший кругВсе девять степеней собрал Господних слуг.Восставши на ноги, святое войско БожьеПодъемлет головы от тронного подножья,На арку радуги глядит, и в тот же мигСкорей, чем зрак мигнул Владыки всех владык,Пришло в движение, немедля взмыть готово,Как стрелы по ветру, как ветер и как слово,Лететь к стадам святых, чтоб сих овец пасти,От зла их уберечь[189], от гибели спасти,В глубокой темноте светить им ярким светом,Обиды отражать от них, разя при этомИх притеснителей, а орды палачейГнать от Господних врат при помощи мечей.Мерцающий огнем клинок в руке сжимая,Закрыл для грешных вход крылатый стражник рая,Один из Божьих слуг рассек морскую гладь,Другой убогому богатство послан дать,Униженному честь, дрожащему надежду,Поверженным помочь и просветить невежду.Другой, к жестокому владыке прилетев,Одетому в броню, являет Божий гнев,Страшит надменного, вершит его паденьеИ заживо червям бросает на съеденье.Кто целый край хранит, кто город, кто дворец,Кто только пастыря, кто множество овец,У каждого из нас хранитель есть, чье окоПод кровом Божьим зрит, сколь веруем глубоко,Возносят ангелы в заоблачную дальСвятых страдальцев стон, их слезы и печаль.У трона Вышнего возник в поту и пенеЛик Справедливости; заслыша плач и пени,Все расступаются тотчас, и вот она,Чей горемычный взор сокрыла пеленаВолос распущенных подобьем покрывала,Очам Предвечного, сияющим, предстала,Затем склонилась ниц, трикратно вздох издав,И горько вопиет о попиранье прав:«Покинув грязный дол, где правят грех и лживость,Пришла к Тебе Твоя, о Боже, Справедливость,Которой Ты велел законы возвещать,Свою доверил власть, вручил свою печать,Припав к Твоим стопам, ищу Твоей защиты,Лицо мое в крови, уста мои разбиты.Твоя сжимает длань секущий гневный меч,Готовый нынче зло погибели обречь.Верни же дочери права своею властью,Чтоб добрый шел к добру, а злобный шел к злосчастью,Чтоб награждать одних, других карать хлыстом,Дабы путем кривым земля не шла потом.Чтоб мог Ты лик земли лобзать, на Твой похожий,Верни мне мой удел десницей грозной, Боже!»Тут светлой Благости раздался голос вдруг,На небе сводчатом, земной покинув круг,Явилась гневная, сияньем крыльев белыхУсугубила свет в заоблачных пределах,К престолу подошла, колени преклоня,В глазах сверкает гнев сполохами огня,И кроткая душа, не ведавшая злого,В негодовании такое молвит слово:«Земля, о Господи, Твоих творенье рук,Но о Создателе ей вспомнить недосуг,Изменница в слепом безумье все забыла,И не страшит ее Твоя, Всевышний, сила.Став славою Твоей, она изгнала прочьИ славу, и меня». Тут Божья третья дочьПришла, Благоприязнь: «И мне скитаться ныне,И мне грозит земля, подобная пустыне,Хранит сия юдоль, покинутая мной,Лишь запустение и гробовой покой,И эту тишину лелеет мир сегодня,Не помня, что она исчадье преисподней,Противу совести воюющая ложь,Надевшая мой плащ, под коим огнь и нож,Ягнятам Божьим меч несущая и казниПод мирным именем самой Благоприязни».От этих горьких слов небесных духов сходПришел в волнение, моленья Богу шлет,И от молений сих туманится суровоПресветлый дух Судьи, а с ним чело Отцово,Они туманятся, как будто фимиамДымок свой примешал к молитвенным словам:«Великий Господи, от чьих очей всевидцаЖестоким замыслам в сердцах не утаиться,Будь милосерд вовек, однако справедлив,Миролюбивым мир, злосчастье злым явив.Ты зришь земных божков, гигантов жалких стадо,От чьих разбойных рук Твои страдают чада,Ты смерть невинных зришь, погибших от меча,Который лучше бы прикончил палача,Ты зришь, как воды рек кровавые струятся,Ты зришь над мертвыми глумленье святотатца,Кто имя светлое Твое попрал при всехИ поминает вслух, дабы поднять на смех,Ты слишком терпелив, поскольку сносишь это,Твой суд бездействует до окончанья света.Неужто же Твой взор, таящий пламя стрел,Огней над агнцами, грозящих, не узрел,Чей жар Твои огни пожрут неумолимо?Устали мы глотать все время горечь дыма.Твои свидетели безмолвно сносят боль,Спокойно терпят зло, а нам терпеть доколь?Не знаем смерти мы, и всяк из нас однако,В темницы к ним придя, печален среди мрака,Страдальцев утешать приходим в горький час,Но стойки узники и утешают нас».Так жители небес, в таких словах смиренныхПред Богом ратуют за души убиенных,У коих отнял плоть огонь или булат,Но из когтей убийц свободные летят,В пылающих огнях взмывают роем белымВ святое царство душ, к заоблачным пределам,В мерцающий эфир, где звездная краса.Вращающихся сфер созвучны голоса,Им вторят ангелы, которых рой несметныйВедет преставленных к обители заветной.Как вихри быстрые, летят усопшим вследМольбы и плач живых, их вопли среди бед,Восходят облаком, завесой горькой дыма,И гнев в очах Творца горит неугасимо.Вы можете узреть, о жители земли,Бывая при дворах, где наши короли,Цари и кесари порою праздник правят,Придворных зрелищем каким-нибудь забавят,Турниром, скачками, ристаньями, как вдруг,Покуда роскошью дивит монарх свой круг,Является вдова в слезах, в одежде черной,Благоприличие поправ и чин придворный,В ее руках супруг, пронзенный, неживой,Иль чадо малое с разбитой головой;В распущенных власах посмев сюда явиться,Веселье прервала несчастная вдовица.Беспечная толпа на плач сменяет смех,Смолкает пение, объемлет ужас всех.Достойный властелин, покинув ассамблею,Берет Свой грозный меч, дабы воздать злодею.Восстав на извергов, пробил Всевышний вразГлавою небеса, так что огонь из глаз,И треснул небосвод, от страха взмокли горыИ, дрогнув, рухнули, и прочные опорыСвятого Духа мощь немедля сотрясла,Трепещет все и вся — стихии и тела.Стократно грянул гром, хлыстами тучу гонит,Сему дивится всё и, удирая, стонет,Владыки бледные являют свой испуг,Роняя скипетры кровавые из рук,И морю бы сбежать: укрытья нет впоминеОт ока Божьего, и даже ветрам нынеОт страха не спастись, весь мир, дрожа, застыл,Склоняясь в ужасе пред мощью горних сил.В часы, когда сей мир трепещет, одичалый,А бездна прячется в глубокие провалы,Внимают лишь сердца Христовых горьких чадВеселый глас псалма, хвалы небесной ладИ звонких дланей плеск при въезде властелина,Кому успех в бою добыла их дружина,И сей победы весть вселяет в грешных страх,Но радостью звучит у праведных в сердцах.Всесильный Бог парил над наивысшей тучейИ гневно в дол метал огонь очей гремучий,И все не находил Всевидящий вдалиТого, что можно счесть гордынею земли,Пока не разглядел толпу каких-то башен[190],Высокомерных столь, что им никто не страшен,Подъявших главы ввысь. Гордыни новой ликГромадой замковой весь в золоте возник,Остроконечные сверкающие шпилиВзметнулись в небеса, заслоны туч пронзили.На славный сей предмет взирал Господь с высот,Чтоб лучше разглядеть людской гордыни плод.Он видит, как ветра, Эола-старца клика,Вращают флюгера, грохочущие дико.Господь снижается, дабы взирать в упор,Свой справедливый перст, Свой грозный перст простерК стене, сияющей вдали, вблизи негладкой,К челу багровому с кирпичной красной кладкой,И распознал Господь, что каменная твердьСего строения в себе скрывает смерть,Что в кладке черепа и кости убиенных,Что с пеплом пополам раствор цементный в стенах,Что кровью разведен раствор, а не водой,Что в известь костный мозг подмешан был с лихвой,Вот чем поваплены, как саркофаг богатый,С гробницей схожие, роскошные палаты.Певцами древними восславленный Зевес,Однажды в мир людей спустившийся с небес,За Ликаонов стол был приглашен к обеду,И волком стать пришлось за это людоеду[191].Так и Господь Свой путь к утесу львов держал,Но с Ликаонами столкнулся среди скал,Узрел застолье их, на кое глянуть страшно,На блюдах золотых изысканные брашнаИз мяса малых чад. Господь узрел волков,Тайком пирующих, и мясо меж клыков.Средь нас встречается сих людоедов масса,Они лакают кровь и рвут клыками мясо,Овчину прокусив, подобный хищник радТотчас высасывать живую кровь ягнят,Прикончив множество, они в свои берлогиНевинных волокут, им руки рубят, ноги,Жаркое делают из маленьких сирот.Под видом рубленных котлет каналья жретТакое, что назвать и то бывает жутко,А тут и требуха поживой для желудкаПроходит, как яйцо сырое. Так Фиест[192]Сожрал своих детей, но он не знал, что ест.Из черепов бедняг, загубленных безвинно,Фиалы делают и пьют из оных вина,Сиденья и столы в узорах из костейЖестокой красотой ласкают взор гостей,Из кубков золотых лакает зверь жестокийКровь безутешных вдов, их млеко, пот и соки,С надушенных бород в застолии хмельномСей страшный сок течет, разбавленный вином.Зловонье сих злодейств не столь сильно однако,Чтоб совесть мертвая проснулась среди мракаНа мягких тюфяках, в которых не перо —Младенцев нежный пух, состриженный хитро,И кожу снять не грех с невинного дитяти,Дабы убийц отца одеть — судейских татей.Рвет на себе власы несчастная вдова,Невиданную ткань из них соткут сперва,Последний сей трофей потом послужит катамОтделкой пышною на платье их богатом.Вот судьи каковы, так банда их живет,Губители людей, губителей оплот,Се лжесвидетелей, клеветников опора,Защита сводника, укрытие для вора,У них в продаже все: душа и голова,И власть и приговор, и знанья и слова.Пора бы свидеться с той Золотой Палатой,Богатой золотом, а встарь умом богатойИ правосудием. Теперь там не закон,А сила властвует, захвачен славный тронНесправедливостью, бесстыдной и лукавой,Которая, гордясь порфирою кровавой,Не знает отдыха. Теперь с ее очейПовязка сорвана[193], и взор свирепый сейСпособен сбить с пути, влечет куда не надо,Где лучших кара ждет, а худших ждет награда;Не верь ее весам, златые гири лгут;С ней рядом за столом воссел неправый суд:Здесь те, кто торговать не прочь гнилым товаром,Кто смолоду как лжец угоден знатным барам,Кто о душе своей не думал никогда,Вот лики разные вершителей суда:Там, слева, гарпии согбенная фигура[194],В колени нос уткнув, ворчит хрычовка хмуро,Считает барыши и жадною рукойК зрачкам подносит свой прибыток дорогой,Под плащ изодранный златую прячет груду;Под кожей у нее мослы торчат повсюду,Когтями ржавыми старуха всякий разСтарается задрать дырявый свой палас.Се Алчность. Вечно жрет, однако ей все мало.Честь Справедливости она пятой попрала,И та простерта ниц: здесь бедного казнят,Богатый в прибыли, хоть трижды виноват.А рядом злая хворь сидит, красой блистая,Тщетой влекомая Тщеславность молодая,Горящий наглый взор глядит из-под бровей,Крутой прекрасен лоб в надменности своей,Сия коварная и ловкая хитрицаВ плащ, тканный золотом, в парчовый плащ рядится,Находит всюду ход, пролаза из пролаз,Торгуя взорами лукавых дамских глаз.Но вот уже на ней потертый плащ рабыни,Она сменила вид, и прежней нет гордыни,Пред сердцем каменным склоняет робкий ликСия смиренница, надев смешной парик,Чтоб власть верней добыть, чарует властелина.Се несравненная кудесница Альцина[195],Актерка ловкая, притвора из притвор,Гораздая менять личину и убор.Коль слава истинна, ее явленье тихо,А у Тщеславности отнимет жизнь шумиха.Вот Зависть за столом сидит, кромсает змей,И желчью жаб уста измазаны у сейСоветницы суда, влачащей еле-елеЖизнь мерзкую свою средь каменных ущелий.А этот низкий лоб встречали мы не раз,Макушку острую, пустой и круглый глаз,И крючковатый нос, и бормотанья эти,И пальцев погремок, и смех над всем на свете.Легко ли нам являть свой ум жильцам лачуг,Наук не знающим, таким, чей разум туг?Но как безумные, кого б вязать нехудо,И жизни, и добра лишают нас покуда?Как слуги короля мутят речами люд,Убийца-прокурор, весь причт, весь этот суд?Но как стезя и хлыст святого Матюрена[196]Сюда паломников приводят неизменно?Здесь Ярость вне себя при виде гневных глаз,Побагровела вся, в зрачках ее зажгласьТакая ненависть, от коей дрожь по коже,Так преломляется в рубине свет, похоже.Сжимает Ярость нож, на коем не сотрешьЗапекшуюся кровь; строптивица сей ножПод шалью спрятала, и лик с челом багровымОт всех и от себя таит под сим покровом,Чтоб в сердце сквозь врата отверстых глаз не датьПроникнуть жалости. А тут, нежна, как мать,Пристрастность видится, сулит глазами ласки,Из лилий царственных большие ладит связки,Законом жертвует, кичась от красоты,Льстецам дает лобзать лазурь, а не цветы[197].Как можно, чтоб в толпе разнузданных вакханок,Под вечер шалая, хмельная спозаранок,С горящей головней, качаясь, шла в советСтрасть к винопитию, рассудка в коей нет!Своим багровым лбом и сизым носом рдея,Хриплоголосая на части рвет Орфея,Под вопли «эвоэ!» и труб гремящий хорОсипшей глоткою выносит приговор.Тут каракатица уселась с дряблым телом,С глазами гнойными, которая и смелымПосредством разных штук внушает смертный страх:За деньги снять грехи — сие в ее руках,Ей ведомо, что мы платить за это будем,Ее немая речь стучится в уши людям,За пазухой, в руках, на поясе у нейСчетов и четок тьма, а на перстах — перстней.Ей имя Ханжество, священными дарамиПод сенью алтаря она торгует в храме,Ласкает речь ее, но приговор суров,Она сама в костер несет вязанку дров.А это что за тварь с затылком удлиненным,С чернеющим зрачком под вспухших век заслоном?Похоже, это Месть, лицом она черна,С годами все сильней становится она.Ты, Ревность, вся дрожишь, твое лицо готовоМеняться что ни миг: то бледно, то багрово,В тебе надежда, страх, тебе бы сотню глаз,Чтоб сотню мест узреть и сто событий враз,И если чувствуешь, что в сердце входит жало,Как неотвязна ты, вовек бы не отстала,К заветной цели ты идешь любой ценой,Соседка злостная твоя всегда с тобой.Се хилая краса с ланитами в румянах,Уселась рядышком в одеждах балаганных,Под кожей тонкою змеятся там и тутТо вена синяя, то алой жилки жгут.Косой бросает взгляд Неверность-потаскуха.С ней рядом та сидит, чье необъятно брюхо[198].Она свистит, как мяч, и отправляет в ротЖелезо ржавое и, лишь глаза протрет,Все кажется, что спит и, может быть, навечно,Так мертвенна она, жестка, бесчеловечна,Плоть толстокожая, душа лишь злом жива:Вот земнородных враг, вот Глупость какова.Ты, Бедность хворая, куда бежишь? Куда ты?В Палате Золотой больничные палатыГотовы для тебя и хлеб, и кров, и склеп.Согласна ли ты есть кровавый этот хлеб,Молить, дабы тебя подачкой оделили,Котомку расшивать узором белых лилий?Венчая сей черед, сих истуканов скоп,Уселась Темнота, свой низкий морщит лобПод свитским париком, под капюшоном мниха,Ее невежество — не из последних лихо:Глазок мигающий за толщей век исчез,Разинутая пасть родит поток словес,Нет в сердце жалости, неведома кручина,Все ясно Темноте и также все едино,У ней один аршин, причуд однако сто,«Ad idem»[199] — изречет и спросит: «Это что?»В другом ряду сидит погибельной напастьюУвесистая тварь с ощеренною пастью,Се тварь губастая, зрачок ее раскос,В кровавых жилках глаз, широконоздрый нос,Густой навес бровей, гуденье хриплой глотки,Сему под стать наряд: один рукав короткийПрикрыл мослы плеча и жилистой руки,Другую, голую, покрыли волоски,Всклокоченная шерсть на голове страшилы,Над переносицей надувшиеся жилы,Вот лик Жестокости меж прочих властных лиц,И Жалость брошена к ее подножью ниц.Точило душ людских, Страсть восседает рядом,Окутав, как плащом, утробный пламень хладом,Под кожей тонкой ярь багрянцем разлита,Накал меняется — меняются цвета,Сей нрав нетерпелив и на расправу скорый,Опережая всех, выносит приговоры,Лишь дланью шевельнет, лишь примет грозный вид,Два ложных мнения в одно соединит,Так хитростный игрок, играя против правил,Свой шар запущенный, глядишь, плечом подправил.А вот и Ненависть, ей злоба застит взор,И не по нраву ей, коль мягок приговор,Она грозит вождям, она пугает разум:Кто не жесток, тот враг, вор и предатель разом.А вот и пошлая воссела Суета,Чей переменчив лик, чья голова пуста,Ей не претит блистать по новой моде в храмеЗавивкой негрскою, просторными штанами,На ней — причем двойной — крахмальный воротник,Власы повешенных пошли ей на парик,А также тех, кто лег на плаху для закланья,К запястью модницы привязаны посланья,Записки от дружков; тут все черты блудниц:Жеманный жест и взор косой из-под ресниц,Румяна и духи, хотя в святой палатеДухи и те смердят, румяниться некстати.Всяк модник наших дней власы чесать привыкНе гребнем — пятерней, изображать заик,Сипеть, как будто хвор, носить усы по плечи,Такой судья хвастлив, как воин после сечи,Он, сбросив мантию, уходит на покой,И в шпорах золотых спешит — отнюдь не в бой —В игорный ближний дом, чтоб на кон ставить в ражеДобытое судом и цену жизни даже,Все по ветру пустить. Такими занятаДелами хитрыми плутовка Суета,Всем хочет угодить и каждому презренна.Неволя с бритым лбом, готовая смиренноСлужить хозяину, закон сведет к нулю,Когда не по душе закон сей королю.По милости ее законы смехотворны,Ее решениям стада ветров покорны.Готов для подписи эдикт, закончен спор,Тут промедление, как смертный приговор.Здесь полагается придворной сесть пролазе,Чей взор прельстителен, уста источник грязи,Чьи речи мерзостны, а смех отнюдь не смех,Ни слова дельного в ее тирадах всех:Вот образ шутовской всевластной Буффонады.В ее ларе слова, несущие усладыУшам бессовестным, а сердцу только стыд;Вокруг нее совет глумителей сидит.Неплохо бы забыть, рисуя образины,Бесстыжий птичий лоб, сей облик воробьиныйПлешивой Похоти, у коей всякий разПри виде прелестей бежит слеза из глаз:У шлюхи крашеной на всё свои понятья,На прихоти, права, поступки и занятья.Как Немощь пробралась в суд королевский сей?Ее страшит закон, все в страхе служат ей.Она бледна, дрожит, внезапно покраснела,Без ноши валится она под грузом тела.Тут привалилась Лень к подножию скамьи.Да разве место здесь для этакой свиньи,Что, свесив голову, в карманы сунув длани[200],Вслепую судит всех и знает все заране.Но кто из демонов, закон сведя на нет,Младенца посадил к старейшинам в совет?Кто банду школяров, шальных и безрассудных,Назначил суд вершить над сотнями подсудных?Как много подлый век в светила превратилСедых прислужников, безусых воротил!В совете Молодость легко дает промашку,Сидит без пояса, в одежде нараспашку,Бездумно шестерни, смеясь, пускает в ходИ неразумные советы подает.Ей только бы играть, витать в пространстве где-то,Задай любой вопрос — жди ложного ответа.Ей зваться б Гебою в языческие дни[201].Се дух, толкающий в наш век на путь резниТаких юнцов хмельных, как Ровоамы[202] наши,Се дух, струящий кровь земным владыкам в чаши.Тут сердце, как в тюрьме, за твердой сталью латНадежно прячется Измены низкой хлад,Она при встрече взор отводит многократно,На коже радужной неисчислимы пятна,Сей чародейки глас так ласков, так высок,Вливает в уши яд волшебный голосок,В нем клятв нельзя принять за чистую монету,Таит досаду смех, в глазах печали нету.Из града смрадного, где воцарилась грязь,Надежды все избыв, к престолу вознесласьТварь тупорылая, ославленная Дерзость,Представить за глаза нельзя такую мерзость.Пороку мерзостно соседствовать с другим,Лишь Дерзости всегда сосед необходим.Что там за чудище? Се Распря, не иначе,Святоша глупая, наперсница удачи,Смущающая люд сильней чумы любой,Чтоб сокрушить закон и утвердить разбой.Судейским пыль в глаза легко пускает чадоДалекой стороны, сие исчадье ада.Мы зрим цветистый плащ, где письмена пестрят,Потертый капюшон, под ним чепца квадрат.Нам Распря оная несет из царства скверныНабор подложных гирь, аршин недостоверный,Чтоб, меры исказив, заране знать итог.Проформа рядом с ней. Поставлен сей порокВластями для того, чтобы посредством правилОн сущность истребил, а видимость оставил,Ведь голос сущности двору невмоготу,Здесь мудрецов костят — Тюрена и де Ту,Арле, Жийо[203] и тех, кто тут не упомянут,Свободные от зла, они однако станутРабами слабости и по веленью тойПодпишут нехотя послушною рукойПротивное душе, пером своим дрожащимПомогут палачам, убийцам настоящим.Такими перьями, сравнимыми вполнеС кинжалами убийц, у пленных на спинеЗнак смерти пишется, а там — клинку работа.Сия Проформа — дщерь педанта-живоглота,Который норовит бумажный сор продать,На чьей спине не грех все палки обломать.А в дальнем том углу Боязни лик, который,Бросая тусклый взор, другие гасит взоры,От ужаса незряч остекленелый глаз,Ланиты мертвенны и жар на них погас.В один уселись ряд указанные лица,А эта вся дрожит, своих речей боится.Злосчастье рассекло ей перси, но притомИ сердце закогтить пытается перстом.Тут Кривду надобно узреть, сия пиявкаТоргует благами и жизнями с прилавка;По слову Генриха Второго в должный срокЕго меркуриал[204] огню костров обрекУпорных, ибо ввел указом действо оно.Одежды и тела недавних слуг законаВдруг обагрила кровь, потом настал чередТрусливых палачей по прихоти господ:Так сходбище вельмож при сходстве их немаломС плутом Меркурием зовут меркуриалом.Так проданный сенат, так сей меркуриал,Как раб, властителю в тот день присягу дал.Из огненных хором простер свой взор горючийВеликий Судия[205], пронзив зарницей тучи.Внизу другой дворец[206], вселяя страх, возник,Жилье зловещее владыки из владык,Страшит угрюмый вид соединенных башен,И темных окон ряд в двойных решетках страшен,Се инквизиции испытанная твердь,Се обиталище, где проживает смерть,Се древний медный бык[207]: все заглушает оный —И голос разума, и жалобные стоны.Пред ликом Господа не убоится катМолитвы задушить, содеять малый ад.Внизу колодники в подвальной мокрой нишеГлядят на мерзких жаб, и наверху у крышиЛюдей покинул сон, поскольку не уснешьВ тяжелых кандалах на жесткости рогож.И глад, сильней, чем огнь, сжигает в черных норахСтенания и жизнь измученных и хворых.Господь в печальный день, в конце их славных делУзрит их торжество, высокий их удел,Златые арки их, триумф во всем размахе,Их троны, их столбы позорные и плахи[208].Еще Господь узрит, как смертников чредаВ плащах желтеющих проходит в три ряда[209].Бредут еретики в своих венках терновыхС тростями на плечах, на желтых сих покровахЛичины дьяволов, но всякий образ тутНа самом деле лжив, и ангелы ведутНесчастных за руку: таких людских виденийНе знают небеса, не ведают в геенне,Но бог язычников по их понятьям радУзреть на полотне эдем, чертей и ад.Язычник, увидав рисованные лица,Считает, что спасен и оттого храбрится,Но нет на идолов надежд у христиан,Их не повергнет в дрожь бездушный истукан.Затем Всевышний зрит воителей отважных,Кичливо едущих на мулах в позах важныхПод звуки медных труб. Старейший из воякВ их окружении вздымает адский стяг,Где вышит Фердинанд, с ним рядом Изабелла[210]И папа Сикст[211] — душа палаческого дела,Пред сим полотнищем колена преклонив,Влюбленная толпа являет свой порыв,Среди глашатаев, сим скопом окруженный,Проходит гордый граф со шпагой обнаженной[212].Искусных палачей таков отборный цвет,Кастильцев истинных, в ком состраданья нет.Отродья мавровы, надменные страшила,В чьей беспощадности геройство их и сила,Впитали с молоком свирепый нрав, чтоб впредьНа человечество с презрением смотреть,Вот стая воронов, ей свежей крови надо,Кружит над плахами и виселицам рада.Взирает с гневом Бог на праздник новый сейКлевретов Сатаны, отменных палачейИ рой несметных душ в свое приемлет лоно,Всех тех, кто боль являл и кто страдал без стонаНа сцене, где родной отец, Филипп-корольВелел наследнику играть в орхестре роль[213].Карл Пятый опочил, и после дней печалиПридворных два врача перед судом предстали[214],За ними шла толпа, немало было тамВельмож, высоких лиц, немало знатных дам,И дети малые в толпе, и девки тожеЯвились проводить страдальцев в Царство Божье.Дрожи, неправый суд, под спудом страх тая,За кровь загубленных Небесный СудияК ответу привлечет, за эту кровь и мукиВы, судьи, будете платить и ваши внуки.А вы, кто Церковью назвать себя посмел,Кому удобнее чураться черных дел,Чьи руки чистые, однако речь кровава,Поскольку властвовать ножу дарует право,Вам все бы подстрекать, но быть самим в тени.Как чернь еврейская, кричите вы: «Распни!»Вы книжникам сродни, мужам многоученым,Вы, осудившие, чисты перед законом.Не вы ли палачи, кому поживой кровь,В перчатке белой длань простершие и вновьСодеявшие казнь, разящие умело,Так, чтоб не пачкать рук и не касаться тела?Злодеи-книжники, верша неправый суд,Перчаткой белою за это мзду берут,Для верности вперед берут немало злата,Подпишут приговор — сполна им будет плата.Такими нравами испанский сей недугДержавы заразил, лежащие вокруг.Европу зрит Господь и на ее равнинахПлывущий дым костров, на коих жгут невинных,И стогна людные, и шумные дворы,Где толпы зрителей отменной ждут игры,Забавных зрелищ ждут, трагедий жаждут новых,Погибели живых, страдания здоровых.Там злобятся сердца собравшихся людей,А дух, захваченный иллюзией своей,Бранится и вопит, притом глушит моленьяИ стоны гибнущих; вот так же в иступленьеВопили римляне, народ, погрязший в зле.В ладоши хлопали и перст большой к землеПовертывали враз[215], тогда как в нашу поруИ то не склонны мы к такому приговору.Вопили ад и Рим, чтоб варваров разжечь,Повсюду слышалось: «Смелей! Иди на меч!»Тела едва живых влекли в грязи кровавой,И дети тешились столь странною забавой,Телохранители, вопя со всех сторон,Перекрывали крик поверженных и стон.Затем растлители умов, при этом самиГлупцы бездушные, таких ввергали в пламя,Кто нес в себе Христа и тяжкий крест Христов,Кто телом принял боль, кто стал вязанкой дров.Наш Агнец[216] связанный не испытал боязниПред смертью, он хулы страшился пуще казни.Когда надежды нет и страх в душе исчез,Те, кто уже стоит в преддверии небес,Кто верностью своей, презрением к юдолиПознанья высшего достиг по вышней воле,Песнь лебединую не пропоют, их гласСтаранием пройдох до гибели угас.Молитвы немы их, но славят Всеблагого,Тем, кто сберег сердца, уже не нужно слово.Все те, кто истине заткнуть желает рот,Иную истину вещают в свой черед,Но истину небес к молчанью не принудят.Дивился род людской (и вновь дивиться будет),Что Бог свидетелям вернуть способен вмигЗвучанье голоса и вырванный язык[217].Такие чудеса полезны в наше время.Испепеленных прах бесценных злаков семя,И после холодов и долгих дней тоскиВзойдут весенние цветущие ростки,Дохнут целительным бальзамом благовонноНа стогнах и дворах небесного Сиона.От крови, пролитой по манию владык,Струится дождь с небес, из-под земли родник,Стеблей божественных питая корневища,Струится с влагою божественная пища,И вздохи узников, покинув мрачный свод,Стремятся, как зефир, овеять мир красот.Создатель наш, чей труд искусный бесподобен,Из смерти жизнь извлечь, из зла добро способен,Он каждую слезу в сосуде сохранит,Ведет он перечень всех бед и всех обид,В Париже, в Лондоне, в Мадриде, среди РимаСбирают ангелы наш прах неутомимо,Все стороны земли, морская хлябь и твердьЗапишут имена приявших в муках смерть.Вот вам свидетели без страха и упрека.Какая, судьи, вам поможет проволока,Увертки, хитрости, утайки? Разве БогНуждаться будет в них, когда настанет срокВеликого Суда, чьи приговоры строги,Пред коим трепетать придется вам в итоге?Когда бы знали вы, как наш Господь суров,Судя любимых чад, равно как их врагов.Вам знать бы, что подчас безвинные в ответе,Вот знак вам истинный: вы у себя в советеВпотьмах блуждаете, как будто свет потух,Ваш глаз не разглядит, не ощутит ваш слухТого, кто начертал на куполе высокомСвятую летопись, прочтенную пророком,Где буквы древних строк, исчерканных стократ,Лишь духи горние отчетливо узрят.Грядет переворот, восстанет, как бывало,Народа правый гнев (сей гнев жрецов ВаалаПо знаку Илии когда-то истребил)[218].Пусть обличают тех, кто, не жалея сил,Взрастил невежество, пусть также судят кликуБезумцев, преданных убийце Доминику[219].Фемиды торжество приходит в должный срок,И ясноликая преступных валит с ног,Ее глаза влекут, вселяют страх промеждуЛюдьми, но вместе с тем вселяют и надежду.Фемида хмурится, но не резка на вид,Ее ведет закон, Господь ее живит.Она окружена своею свитой личной,Где столько знатных лиц с повадкою различной.Вот судьи древние, еврейские мужи,Не запятнавшие свой сан словами лжи,Вот первый — Моисей: законодатель оный,Природе следуя, установил законы,Две каменных плиты с Синая нес потом,Где начертал Господь завет своим перстом,Потом весы и меч приял по слову Бога,Чтоб честно суд вершить, карать виновных строго.Поздней разгневанный ревнитель Финеес[220],Нечестье покарав, умерил гнев небес,А праведным вождем Навином непреклоннымАхан за кражу был казнен под Иерихоном.Пред битвой Иеффай обет принес Творцу,И дочь пришлось убить несчастному отцу[221].А здесь мы зрим судью пророка Самуила,Которого толпа безумная молилаНазначить ей царя, но мудрый напередО нравах деспотов уведомил народ.Всех выше стал Давид, прикончивший раздоры,Потом был Соломон, решавший ловко споры,Одна десница ложь подписывать могла,Лишь Божья истина другой была мила:Мы видим малыша в руках двух грозных стражей[222],Воздетый хищный меч в деснице видим ражей,А вот две матери: безжалостна одна,Другая вся в слезах и мертвенно бледна.Сей царь был грешником, блудил, бывало, всяко,Порокам потакал, не на суде однако.Потом был Иосафат и Езекия с ним[223],И Ездра[224], что вернул народ в Иерусалим,А также Даниил[225], защитник ждущих казни,Читающий в сердцах, исполненный приязниИскатель истины, всех судей идеал,Он строго вел допрос, но ввек не упрекал.Светил полно в толпе язычников старинных:Вот славный Аристид, униженный в Афинах[226],Вот царь Агесилай[227], вот Артаксеркс[228], вотЦарица Тамирис[229] и весь ее народ,Вот пьющий злато Крез[230], вот Красс, который топитВ крови свою главу и смерть свою торопит[231],Вот мудрый муж Солон[232] и тот, кто в трудный часБерег закон сильней, чем свой единый глаз[233],Вот Кир[234], как вживе был, вот Ксеркс[235], а с ними вместеМы Агафокла[236] зрим: сей муж сподоблен честиГончарной глиною помазаться на трон,В пиру он посему смиренья чтил закон.Замкнула шествие премудрая ватагаМужей, составивших синклит Ареопага.А сей когортою прославлен древний Рим,Мы говорим о тех, кем был закон храним,Катоны[237] истине учили в этой школеИ Манлий[238], коему дал имя Капитолий,И род Фабрициев[239], оратаев земли,Которых от сохи к правленью привлекли.Счастливым Август был, счастливых повелитель,Правитель праведных, неправых победитель,Завоевавший мир оружьем и огнем.Родился на земле Спаситель наш при нем.Тут Бруты, Фабии, Помпеи, Сципионы[240],Тут справедливый Рим, хранивший трон законныйСирот египетских и вдов, чью долю встарьВозжаждал Антиох, бактрийский государь[241].Замкнувшие сей ряд Юстиниан суровый,Север и Антонин, законности основы,Траян и Адриан считались бы в благих,Коль кровь Христовых чад не пала бы на них[242].Здесь мы друидов зрим, кто жалости не ведал,Поскольку им никто святых законов не дал,А наш Великий Карл, занявший франкский трон,Дал старой Франции салический закон[243],Теперь урезанный, а прежде тем закономВершить дела мужей не дозволялось женам.Что нынче лилии! Пилюли тешат вкус![244]Тосканец галлом стал, этруском стал француз;Руками галлов встарь, надежной сей опоры,Владыки чуждых стран свои решали спорыИ темные дела; тогда большую рольИграла Франция, играл ее король.Тут лица новые. Для давних поколенийВсе это мелкота, хоть прежних современней.Как мало нынче тех, которые на судЗа право попранных в свидетели пойдут!В Эльзасе, помнится, один судья когда-тоМог в краже уличить того, кто ближе братаРодного был судье. Сей новый ДаниилОднако ближнего сурово осудил.Бургундский сюзерен свой долг у кредитораЗамыслил отсудить и вызвал крючкотвора,Когда же совершил подлог служитель зла,Его повесили, чтоб правда не всплыла.Сей герцог странствовал и, едучи дорогой,В селенье встретился с одной вдовой убогой.«В гробу лежит мой муж, — воскликнула она, —Соседи дали мне на саван полотна,Нет в доме ни гроша, а наш кюре-хапугаБесплатно хоронить не пожелал супруга».Попа приволокли, и грозный феодалВелел такой свершить надгробный ритуал:Скликать весь здешний клир, всех пастырей округи(Пускай побегают, пускай дрожат в испуге!),Чтоб на глазах святош связать к лицу лицомКюре с покойником, живого с мертвецом,Плоть с плотью, и затем стараньями синклитаПредать сих двух земле и так, чтоб шито-крыто.Где ныне Герцог тот, что в пору бед отнятьПосмел у чад земли Господню благодать?Там за рогами гор, за Альпами по слухамЕсть люди крепкие еще умом и духом:Зрим Сфорцу[245], сходного с мужами старины,С ним рядом вольные Венеции сыны.Вот Мельфи доблестный[246], сей князь из лучших лучший,Такой алмаз найти в наш век не частый случай.Он тронут был слезой поруганной вдовы,Чьей честью муж купил спасенье головы,И все же был казнен наместником-тираном,Который честь попрал и взял свое обманом,За что и покарал сурово эту мразьЗаконам Божеским и чести верный князь[247].Здесь мастер и пророк изобразил такое:На строгом полотне выходит рать из боя,Мы видим тех, чья кровь о мщенье вопиет,Кого украсил мирт, кто в белое одет.Воздеты длани их, их очи разглядели,Как воздвигается в заоблачном пределеСуда небесного победоносный трон,Чисто-серебряный, в лучах со всех сторон.По четырем углам там видится четыреЖивотных с крыльями, досель незнамых в мире,Их ноги, как столпы, мощны четверки рук,А лики светятся, и все светло вокруг,Четыре вида зрим у четырех обличий:Вид человеческий, орлиный, львиный, бычий.Сии животные страшат, разят в упор,Бросая сноп огня, свой искрометный взор,И, неподвижные, они во все пределыРаспространяют жар и мечут молний стрелы[248].Когда-то повелел премудрый СоломонОтлить двенадцать львов, украсить ими трон,Чтоб всяк входящий в суд дрожал пред этой сворой;Но трон Всевышнего попрал своей опоройСто ликов ангельских, сто львов, готовых вразОтправить сотню стрел, заслышав Божий глас.Толпа, о коей речь, ослеплена лучами,На ощупь движется, но вновь перед очами,Возвеселив сердца, горит святым огнемСудейский Божий трон и Судия на нем;Так шествует толпа, а вместе с нею пламяЗарей недвижною плывет над головами,И горьких жалоб рой к престолу устремленОт имени земных шестнадцати племен.Суду небесному служить готовы веройИ правдой молнии с горящей вкупе серой,И ветры вольные, надежные гонцы,Известье о суде несут во все концы,И ангелов летят крылатые заставы,Неправых судей скоп на суд сгоняя правый[249].А в праведном ряду обвитых петлей зримБрикмо казненного, Каваня рядом с ним[250],А вот Монтгомери[251] с копьем в могучей дланиИ доблестный Монбрен[252], ведомый на закланье,И множество других, кто в тяжбе против зла,Погибнув, победил, чья сторона взяла.Меж многих извергов мы видим Немезиду,За ней влачится цепь, увесистая с виду,На той цепи сенат, сидевший взаперти,Теперь ему на суд под стражею идти.Другой конец цепи влачит судейский причет,Подмогу просит он и подопечных кличет.О подопечных я? По вышней воле татьСвободу пожелал у каторжан искать,Хлеб у ограбленных, жизнь у лишенных жизни,Честь у поруганных, чужих в своей отчизне.Трех с петлями вкруг шей, трех мудрых видим тут:Бриссон, Арше, Тардиф[253], степенные, идут,Своих убийц в цепях на суд волочат правый:Тут Пражена, Буше, а вот Ленсетр кровавый[254].Вот пристав, вот судья, палач и духовник.Ах, сколько ловкачей узрят в единый миг,Что их монастыри превращены в притоны,Что храм святой не храм — какой-то хлев зловонный,Преступным сборищем предстал сенат седой,Стал виселицей двор[255], а гордый Лувр тюрьмой.Явилась дщерь небес со свитой быстрокрылой,С немногочисленной и все ж немалой силой,И столь надежною, что никакая ратьФемиду светлую не может удержать,Ее победная промчится колесница,Дорога не дрожит, трава не шевелится,Но давит грозный воз колесами телаУродцев, коих тьму Гордыня родила,Обиды злобной дочь, и вот, страшась ловитвы,Она бежит стремглав, ей вслед летят молитвы,Чью стаю быструю пустил Юпитер вслед.Тот, кто наживе рад, теперь на звон монетНе привлечет бойцов, наворотивших гору,Се херувимов рать, крушивших без разборуАссуровы полки[256]. Взгляните же, как тутИз рассеченных чрев сокровища текут.Как страшен скрип зубов, как дергаются лицаУ тех, по чьим телам промчалась колесница!Колеса правые направлены на власть,Под заднее должны законники попасть,Колеса левые на делопутство правят,Из них переднее лжепоказанья давит.Дочь неба и земли берет свой разновес,Весы берет свои, вершит закон небес,Из-под повязки все дано узреть богине,Хоть глаз ее никто не видывал доныне,Ей не было нужды завесу с глаз совлечь,А такоже вложить в ножны свой острый меч.Все под колесами — обида и подмога,Четыре в упряжи летят единорога[257].Вдова и сирота навстречу им идут,Сутяга прочь бежит, с ним ростовщик и плут,Вслед без оглядки мчит дрожащий в страхе пристав,А также целый клан судебных формалистов,Кто заводил дела, кто налагал арест,Оплату за процесс, защиту и протест,За то, что суд решил и право предоставил,За нарушение и соблюденье правил,За предписание, за подпись, за ответ,Надзор, ревизию и закладной билет,За тайну следствия и прекращенье дела,За недоказанность... Как все осточертело!Словами мертвыми вконец испорчен стих,Они уместнее в судебных докладных.Уходит всё и вся: нормандская коронаИ преданная злу тиара Авиньона[258],Где трон Антихриста, на римский правя лад,К французским королям был добр и тароват.Так в графстве Пуату такой же ловкий кто-то,Боюсь, найдет себе такого ж доброхота.В преступных сих рядах не видим беглецов,Пытавшихся найти в Швейцарии покров[259],Для тех закон небес важнейший, поеликуНарод Господень чтит лишь Бога как владыку.И гордых скоттов край и храбрый АльбионНе даст порокам кров, поставит им заслон,У благородных сих всегда законы строги,Честны законники, умерены налоги.Но как непрочно все под куполом небес,Как все меняет суть, значение и вес,Сыны Британии, гельветы и батавы[260],Коль не найдете вы на ваших слуг управы,Коль ябеда и ложь придут на смену прав,О сын Британии, швейцарец и батав,Придется в страхе вам зловещей ждать приметыИ вскоре ощутить смертельный взгляд кометы.И ты превратности от вестницы беды,Как счастья от иной ниспосланной звезды,Прими, Елисавет[261], чья длань достойно правитИ верных подданных помощниками ставит.Се имя славное меж добрых королей,Стоящее в ряду таких, кто в жизни сейИзрядно пострадал, — я начертал такое,Поскольку Дух Святой водил моей рукою.Как перст Всевышнего тебе предначертал,Ты из узилища попала в тронный зал[262],Столь высоко взошла от смертного порога,Что осудить могла свою же плаху строго,А тот, чей взгляд узрел, как ты стремилась в печь,Готова умереть, чтоб душу уберечь,Опасности твои узрел, отвел их дланью,Победу дал и мир по твоему желанью.Господь наш обучил тебя искусству слов,Уменью говорить на языках послов,Избавил он тебя от вражьего коварства,От двадцати крамол избавил государство[263],Он дал тебе оплот из преданных сердец,И пред тобою львов преобразил в овец,У трона твоего склонились их когорты,Бойцы отважные у ног твоих простерты,У девственной груди надежные щиты,На них единорог, как символ чистоты.В том древнем образе таилось провозвестьеВеличья твоего, а также благочестья,Твой разум водворил в земле твоей покой,И вражьи полчища о брег дробятся твой,На стороне твоей в бою моря и скалы[264],Слои воздушные, простор небес и шквалы,И молнии падут на твоего врага,И громы вострубят победу, как рога.Твои воители с тебя берут примеры,Ведь не щадила ты себя во имя веры.Ты, Роза Алая, над Белой верх взяла[265],Ты вышла в дальний путь, и слышится хвала,Когда суда твои, властительница моря,Плывут вокруг земли, с волной и ветром споря.Пусть всходит над тобой сияний новых свет,Пусть после прожитых семидесяти лет,Дебора мудрая[266], о херувим всевластный,Властолюбивых бич, светильник мира ясный,Твоя земная власть пребудет на века,Пускай бразды возьмет надежная рукаВ державе, коей мощь твои воздвигли руки,О дух, познавший все на свете, кроме скуки!Господь гонителям и лиходеям всемСулит за все воздать с лихвой — семижды семь.Прочесть вам, аспиды, конец сей песни надо,Притом до дна испить большую чашу яда,Заткнули уши вы, чтоб не внимать словам,Но прежде, чем вступить в мой стих, полезно вамУзнать, в чем вас винит обиженный, и сноваВы, безголовые, не слышите ни слова.Встать! Суд идет! Молчу. А лире петь черед,В ней сила вечная свой голос подает.Мы обращаем к вам, о судьи, гнев Давида,Хоть меньшая была сего царя обида.Ну что, советники, у коих дел гора,Сыны Адамовы, для коих жизнь игра,Признайтесь наконец: у Господа в палатеКакой хотите счет вы предъявить к оплате?Клятвопреступники, поправшие закон,Весами лживыми несете вы уронИ скверну всей земле, а также в изобильеДарите людям смерть, руины и насилье.Утробой грешною зачатые, потомРожденные не в срок, увы, не молоком —Вы ложью вскормлены еще в пеленках были,Вам пищей эта ложь пребудет и в могиле.Вы схожи со змеей, пятнистою на вид,И также желтизной сквозь кожу желчь сквозит,Сей смертоносный гад, как вы, не спит в засаде,Порой сплетается с другими: гад на гаде.Известно, аспиды, законникам под стать,Хвосты используют, чтоб уши затыкать,Тут искусители являются и хоромОт Бога отвратят особым наговором.Всем, кто не слышит слов природе вопреки,Всевышний, сокруши зловонные клыки,Дроби им челюсти, сим горделивым львятам,Своим стальным прутом, а можно — и булатом.Пусть эти гордецы иссякнут, как вода,Пусть недруги их стан рассеют без труда,Пусть будут слабыми их тетивы и руки,Пускай обломки стрел в пространство мечут луки.Сим гусеницам смерть грозит уже весной,Улиткам сим истлеть, ракушкой стать пустой,Сих недоношенных рождают им на горе,Они приходят в мир, дабы погибнуть вскоре.Цветы сих терниев сжигает суховейИ сушит поросли от веток до корней,Все тлеет, все гниет, и проклятое древоПойдет, как бурелом, в огонь для обогрева.Пусть праведник узрит, отмучившись сполна,Что уготовал Бог для тех, на ком вина,В крови своих убийц пускай стопы омоет,Пусть брызги взмоют ввысь, пусть это слово взмоет:Рука Предвечного нежна и тяжела,В ней благо праведным, для грешных уйма зла,Он суд и на земле над извергами правитДо той поры, пока день страха нам не явит.Рукой того, кто звук из гуслей исторгал[267],Однажды Голиаф сражен был наповал,Сей филистимский муж породы великаньей,В боях невиданный и в образах сказаний.«Гряди, о Господи! — донесся голос к нам,— Взгляни, бесчинные твой разрушают храм».«Гряди! — взывает дух, — спаси Свой дом, о Боже!»«Гряди!» — зовет Жена[268], и мы ей вторим тоже.
