Обстановка на селе накалялась — что же это такое творится на втором десятке лет советской власти? Вспыхнули все старые счёты и неприязни. Крестьяне были традиционно озлоблены на городских рабочих — но это не страшно, где они и где города. А вот то, что поднимала голову ненависть голодных к сытым, у кого есть хоть какой-то хлеб… Середняки завидовали бедноте, получавшей государственную помощь, все вместе ярились на кулаков, которые себе не изменили — по дешёвке скупали скот и оказывали «вспомоществования» хлебом под кабальный процент. Кулаки, обозлённые налогами, конфискациями, всеобщей ненавистью, уходили в глухую оборону. Всё чаще деревенская беднота стала вспоминать комбеды — это с одной стороны, а с другой — начали традиционно избивать представителей власти, ломать, а то и поджигать амбары. И все чаще в письмах и разговорах ругали уже не местных деятелей, а советскую власть как таковую. Кредит доверия заканчивался, большевистское правительство обещало новую жизнь и не выполнило своих обещаний.
Крестьяне отправлялись за хлебом в города, где их тоже не могли ничем обнадёжить. Местные власти как могли защищали от голода своё население. В городах и рабочих посёлках карточки начали явочным порядком появляться ещё весной 1928 года. С 1 марта 1929 года политбюро утвердило их для всей потребляющей полосы РСФСР, Закавказья, Белоруссии и Украины. Хлеб по специальным заборным книжкам получало только трудовое население.
В Москве и Ленинграде хлебный паёк для рабочих и служащих фабрик и заводов составил 900 граммов в день, для членов их семей, а также для служащих, безработных и прочих трудящихся вместе с семьями — по 500 граммов на человека. В остальных промышленных центрах и фабрично-заводских посёлках нормы составили 600 и 300 граммов соответственно. Свободная продажа хлеба сохранялась, но только из остатков после отоваривания карточек и по двойной цене. Вскоре карточное снабжение охватило и другие продовольственные товары, а затем и промтовары стали распространяться по талонам и ордерам. Всё это была в чистом виде инициатива низовых организаций, поддержанная населением и лишь потом закреплённая решениями властей. В 1931 году была введена всесоюзная карточная система. И коллективизация, как видим, тут совершенно ни при чём.
1927 год нарушил неустойчивое равновесие НЭПа, 1928-й усугубил. Ожесточение зажиточных крестьян усиливало «хлебную войну», ожесточение властей, особенно местных, которые были ближе к линии фронта, делало её непримиримой. Страна стремительно погружалась в комплексный кризис — экономический, социальный, кризис власти и доверия к ней.
В такой обстановке СССР встречал лето 1929 года.
Как бы то ни было, власть объявила и подтвердила курс на коллективизацию, но чрезвычайно умеренную и аккуратную. И ведь что интересно — именно по этому плану всё и шло!
Какими были эти первые, ещё добровольные колхозы?
Во-первых, по-настоящему бедняцкими объединениями. Середняк в них не рвался, но с середняком можно было и обождать, не в нём проблема…
В целом по стране на 1 июля 1929 года насчитывалось 57045 колхозов, объединявших 1007,7 тыс. хозяйств, а к 1 октября их стало уже 67446 (прирост 18 %), объединявших 1919,4 тыс. (прирост 90 %). Правда, всего крестьянских дворов по стране насчитывалось 25 миллионов, но при упорной и кропотливой работе можно было лет за десять…
В 1929 году процесс коллективизации рванул с места, внезапно и необъяснимо. Естественно, инициативу проявили на местах — но ведь её проявляли и раньше, а правительство эти инициативы гасило, гасило… а потом вдруг, наоборот, дало им ход.
Обкатываются модели коллективных хозяйств, максимально эффективное использование тракторов, происходит
