– Возможно. Но тут по глазам видно. Да и вообще, – Кондуктор забавно кряхтит и садится прямо на землю, – было бы странно, если бы у тебя не было вообще никаких вопросов.
– Ну, тут не поспоришь, что уж, – сажусь рядом с ним. – Где мы, нахрен, находимся? – едва парень открыл рот, я его тут же перебила: – Ответ «На кладбище трамваев» не принимается.
– А ты хороша, Лилечка. Не сомневался в тебе ни разу, – он подпирает рукой щеку, словно собрался слушать какую-нибудь восхитительную историю. Вот только рассказывать мне совершенно нечего, да и ситуация не самая подходящая. – Знаешь, как раньше назывались конечные остановки одиннадцатого трамвая?
– Останкино и Восточное Измайлово, нет?
– Это названия для нормальных. А есть правильный маршрут – мы сейчас как раз по нему и двинем. И на нем конечные называются «Жизнь».
От такой иронии сводит скулы.
– Звучит… Жизнеутверждающе.
Кондуктор смотрит так, как прожженые воспитатели в детском саду смотрят на подопечных, с аппетитом поедающих песок. А я ненавижу снисхождение так сильно, что воздух вот-вот заискрит: уже чувствую, что искры пытаются пробиться через кожу на волю. Сжимаю кулаки и зубы. Пытаюсь дышать. Он все еще смотрит, и эта чертова улыбка-ухмылка выводит меня из остатков равновесия:
– Так а в чем прикол-то? Откуда взялся какой-то там правильный маршрут, как мы здесь оказались, я здесь вообще при чем?!
– Тише, тише. Успокойся, – вкупе с выражением лица елейный голос Кондуктора только усиливает ощущение непрекращающейся пытки. – Постепенно все поймешь. Но, так скажем, это единственный способ вернуть то, что ты хочешь.
– Ты не помогаешь, ты в курсе? Я вообще хотела просто совершить традиционную тупую прогулку для тупого ментального здоровья, а не что-то там возвращать.
– Правило первое, – парень встает, отряхивается, протягивает руку. Хватаюсь за нее – с чего бы вдруг? – как за спасательный круг. – Если ты оказываешься в трамвае «Иллюзия», так и должно быть.
С каждой минутой ситуация все больше походит на нелепую игру, а мой мозг все хуже переваривает происходящее. Будь это все книгой, автор – явно не самый здоровый на свете человек. За ручку бы к психологу отвела, честное слово. И сама бы следом записалась. А лучше сразу к психиатру, чтобы уж наверняка.
– А еще правила будут? Ну, пальцы в розетку не совать и все такое?
– Хотел бы сказать, что по правилам нельзя ерничать, но не могу. Но посоветую расслабиться и получать удовольствие.
Я останавливаюсь, в очередной раз окидываю спутника взглядом с головы до ног. Он совершенно точно какой-то городской сумасшедший. Нет, я вообще уснула. На жаре разморило, всякое бывает, и не такое может присниться.
– Подожди, давай еще разок. Ты предлагаешь мне расслабиться и получать удовольствие непонятно где, непонятно с кем и непонятно для чего. Я правильно уловила суть?
– Не прикидывайся, что никогда так не делала.
Он уходит вперед, насвистывает что-то под нос. Не понимаю, идти за ним или вернуться в трамвай – хотя какой толк, если больше никого нет. Даже водителя. Ни одной живой души на километры вокруг, только пыль, сухостой и груды железа. Это выбор без выбора.
– Слушай и запоминай, – он не сбавляет шаг, и мне приходится ускориться, чтобы хоть что-то расслышать. – Обе конечные остановки трамвайного маршрута И-11 назывались "Жизнь". И – потому что иллюзия. Одиннадцать – потому что начало и конец до невозможности одинаковые. Если заглушишь мысли, услышишь голоса. Трамваи повторяют кое-что важное. Не правило даже, скорее саму суть. «И вечно жить нам, и вечно плыть нам»2, знаешь такое?
– Знаю, как же, – голос сбивается из-за внезапной одышки. – Сокуров, конечно, гений, но я не осилила.
– Ну, тройка тебе. Исключительно за знание первоисточника. Если посмотришь под ноги чуть внимательнее – сможешь рассмотреть рельсы. Точнее, следы для них. Чисто технически, – он немного наклоняется ко мне, как будто не хочет, чтобы нас подслушали, – трамвай летит.
– Чего?
– Ну, смотри, – Кондуктор садится на корточки рядом с покореженным вагоном. – У трамвая есть колеса, правильно? – киваю. – И ему нужны рельсы, по которым он поедет, правильно? А как можно проложить рельсы, если трамвай сам понятия не имеет, куда едет?
Я не могу сдержать нервный смешок:
– Нет, ты точно издеваешься! В смысле, блин, трамвай не знает, куда едет? А кто тогда знает, Пушкин?
– Лучше, – собеседник, будь он трижды неладен, уже даже не пытается скрыть превосходство. – Единственный человек, который знает точный маршрут – это ты.
Из горла вырывается стон, я обмякаю, прислоняюсь спиной к ржавой железяке. Хватаюсь за голову – совершенно конкретно, не метафорически. Я же даже не пью, это не может быть белая горячка. Подсыпали что-то? Да вряд ли, в последний раз ела и пила перед выходом из дома. Так какого черта тогда вообще происходит?
Кондуктор сидит рядом, но выдерживает дистанцию. Очень любезно с его стороны.
– У тебя нет других вариантов, кроме как пройти по маршруту до самого конца. Придется смириться, Лиля. Так вот, колеса трамвая…
– Заткнись на пару минут, ладно? А лучше дай сигарету.
