Постылое слово вдруг подняло в груди Ивана волну светлой грусти. Вот поэтому никто и не ездит в центр на праздники, подумал он. Из-за этой сучки Афы и ее пропаганды. Как будто мы не знаем, кто и как нам голову прокачивает. Сволочи баночные, чего захотели – оторвать народ от руководства…
Это как голову курице отрубить, чтобы она потом кругами по двору бегала, пока не сдохнет. Из века в век одно и то же делают… Сердоболы, конечно, те еще субчики, но ведь все держится только на них. Ветряки крутятся, конки ходят, и вновь продолжается бой. Без них что останется? Фонд «Открытый Мозг», преторий с дронами и тартарены…
Жеребец предупреждающе заржал, и телега остановилась.
Вот она, спутница дня.
С первого взгляда Иван понял, что голограмма не обманула – и ему повезло. Няша была самую малость полноватой, но очень и очень милой девушкой провинциального вида – с несколькими мелкими прыщиками на щеках и короткой сердомольской стрижкой «внутренняя мобилизация». На ней было форменное платье, кокетливая сумочка на цепочке и полувоенные берцы.
На кукухе – серпы, молоты, феминитивные кресты с кружочком и пара фрумерских черепов. Огурцов и морковок, тьфу-тьфу-тьфу, вроде нет. Вместо смарт-очков – дорогие и почти незаметные слинзы. Наверно, папа крупный политрук где-нибудь в провинции, а девочка в Москве на учебе.
Поморщившись на кучерскую «товарыню», Няша села в телегу, глянула на Ивана, покраснела и отодвинулась подальше.
– Сена на всех хватит, – сказал Иван с улыбкой. – Ты Няша?
– Ага.
– А я Иван. Ты на мозгах была раньше?
– Была, – ответила Няша. – Третий раз иду. В этом году на Красную площадь не пустят, только к Манежу. Но на экране все увидим. На «Москве».
– Не пустят на площадь? – протянул Иван. – Чего ж мы туда премся?
– Так и хорошо. Мне в том году на площади ногу отдавили. И всю помяли. А чувства мы и перед экраном испытаем.
– Какие?
– Хорошие чувства, – сказала Няша горячо. – Не сомневайся, Иван. Хорошие, верные чувства, которых, по сути, нигде больше не осталось. Надлежащие чувства. Если ты в первый раз идешь и не знаешь, чего и как, держись рядом. Я там как рыба в воде. Я сердомолка.
Последнюю фразу Няша произнесла слегка виновато и улыбнулась. Но как только она улыбнулась, что-то произошло с ее лицом – из полноватой и чуть прыщавой провинциалочки она превратилась в веселую амазонку, и ее невыразительное форменное платье показалось Ивану очень стильным.
– Тогда сажусь на хвоста, – сказал Иван. – Спасибо.
В дороге в основном молчали. Няша дичилась, Иван волновался – но насмешливо кривил рот и жевал соломинку. Наконец телега спустилась по черному каньону Тверской и остановилась на краю огромного пустыря перед Кремлем. Дальше начиналась пешеходная зона.
Иван с Няшей слезли с телеги, расплатились и пошли по вытоптанной жухлой траве в сторону черного зиккурата «Москвы», на фасаде которого уже горел трехмерный экран.
– Манежка, – сказала Няша.
Манежка… Как хорошо, что этому утоптанному полю вернули его древнее название… Мысль была сентиментальная и не совсем обычная для Ивана.
– Встанем впереди и с краешка, – сказала Няша, – поближе к Кремлю.
– А чего так? – спросил Иван. – Отсюда лучше видно.
– Увидеть можно и в огментах, – ответила Няша. – Люди сюда не смотреть ходят, а сердце раскрыть. У стены чувства сильнее. А дома Гоша все глушит. Проверено.
Иван не слышал прежде такой вариации на тему ГШ-слова – похоже, Няша обитала в субкультуре, о которой он не имел понятия.
Публика на Манежке собралась разношерстная – курсанты претория в черных комбезах, охотнорядцы, игуменитарии в промо-рясах с рекламой, приезжие помещики в дворянских картузах, барышни в разноцветных платьях-колоколах, раздуваемых приятным ветерком. Было много детей. Одним словом, праздник…
Няша взяла Ивана за руку и повела его сквозь толпу. Ивану нравилось прикосновение ее твердой маленькой ладошки – он только жалел, что упустил момент первым взять ее за руку, чтобы было по-мужски. Ветерок отдавал навозом и горелым можжевельником, и, пока Няша вела его за собой, Иван несколько раз прикрыл глаза, представляя, будто идет по деревенской улице.
– Вот здесь, – сказала Няша.
Она остановилась примерно посередине между закопченным углом «Москвы» и белой кремлевской стеной. Вокруг было много сердомолов – парни в галифе, щегольских лаковых сапогах из крокодиловой кожи, черных шелковых косоворотках и кепках с белым андреевским крестом. Сердомолки носили подчеркнуто асексуальные бесформенные платья, как Няша – и, конечно, выглядели в них более чем сексапильно по контрасту с гламурной модой, давно уже натершей всем глаза… Или, может быть, форменные платья просто напоминали о порнухе, где каждый третий клип был про школьниц-сердомолок, раздвигающих немолодые плохо бритые ноги среди плюшевых заек и мишек.
У сердоболов была своя эстетика, не пересекавшаяся с тем, что изо дня в день советовала Афа. Представив себя в крокодиловых сапогах и черном шелке, Иван ощутил странное удовольствие. А что, вполне…
Над толпой поднялась кумачовая лента с надписью:
