СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЕ ЕВРАЗИЙСКИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ ДЕМОКРАТЫ-ОХРАНИТЕЛИ (б)
Лента была такая длинная, что напоминала китайского дракона на палках – вроде тех, которых носят по Китай-городу на восточный Новый год. И держало ее не меньше десяти человек – но все равно на расшифровку символа (б) не хватило места. Впрочем, все и так знали.
– Здесь Дух дышит, – сказала Няша.
– Какой?
– Святой слэш русский, – ответила Няша. – Как в сказках…
Иван поморщился, но решил не возражать.
– А почему, кстати, вас называют «сердобол-большевики»? – спросил он, кивая на кумачового дракона. – Правильно ведь будет «сердо-большевики». Или «сердоболы». Получается, «б» два раза расшифровывают.
– Хорошее слово не грех и повторить, – улыбнулась Няша и чуть сжала ладонь Ивана. – Смотри уже… Начинают…
Иван поднял глаза на экран.
Там появилась картинка – улан-баторы, сердобольская конная гвардия, оставшаяся после парада. Красные шелковые халаты. Шлемы с длинными красными хвостами. Грозно и красиво.
Уланский строй стоял совсем рядом, на Красной площади – и Иван понял, откуда долетало конское ржание. Камера снимала всадников с точки ниже человеческого роста, и строй нависал над зрителем. Над шлемами видны были белые зубцы кремлевской стены.
Оркестр заиграл веселый и страшноватый военный марш – одну из тех мелодий, под которые люди, верящие в распятого бога, ходили когда-то на рандеву с картечью. Задолго до чипов. Задолго до банок. Задолго до карбоновой эры. Как свежо, должно быть, было на земле! От живших тогда остались только битые артефакты да кости, а музыка словно вчера написана, и до сих пор от нее томится и вздрагивает сердце. Кажется, вот прямо сейчас откроются раззолоченные двери – и то ли мазурку танцевать, то ли в бой…
– Тотлебен, – прошептала Няша.
– Тот – это какой? – спросил Иван.
Няша засмеялась.
– Музыка так называется.
Строй улан разделился, и в просвете возник розовый как заря мавзолей –
Экран переключился на камеру дрона, висящего у дверей мавзолея. Они открылись, и заиграла другая мелодия – тоже военная, но уже гораздо более конкретная, без всякого намека на мазурку.
– Марш Преображенского полка, – сказала Няша.
Четверо гвардейцев бережно вынесли на скрещенных палашах хрустальную банку с плавающим в зеленоватой жидкости мозгом – и поставили ее на лафет. Дрон спикировал к банке, чтобы дать крупный план.
– Ленин! – объявил над площадью диктор. – Великий Ленин, чей мозг продолжает жить с нами и сегодня – в наших мечтах и надеждах, в нашем запредельном евразийском хотении справедливости, воли и правды!
Первый лафет тронулся, и сразу же в дверях появилась следующая четверка с палашами. По их напряженным лицам было видно, что этот груз тяжелее.
– Сталин! – пророкотал диктор. – Из-за вредительства контрреволюционных элементов, проникших в партию, его мозг не сохранился, но мы гордо возрождаем его в виде гранитного символа… Рисунок извилин восстановлен по материалам вскрытия…
Дрон дал крупный план другой банки, где покоился грубовато высеченный из розового гранита мозг, залитый чем-то желтым.
– Камню не нужен бальзамический раствор, – продолжал диктор. – Микропамятник гению человечества плавает в вине «цинандали», которое вождь очень любил при жизни… Символ величия в символе радости, разве это не прекрасно? Как и Ленин, Сталин живет в наших сердцах…
Лафет с «цинандали» тронулся, а в дверях мавзолея уже появилась новая четверка гвардейцев с палашами…
– Босой, туман нужен?
Услышав слово «туман», Иван от неожиданности даже выпустил Няшину ладонь – и отвлекся от трансляции. Няша, похоже, ушла в сопереживание так глубоко, что ничего не заметила. «Босой» означает, что сапоги не сердобольские. Ну да, есть такой грех…
Рядом стоял молодой сердобол с изможденным лицом. Курильщик, понял Иван, причем заядлый. У таких хороший продукт.
– А с чего ты взял, что я туман ищу?
– Ежик ежика чует, – ухмыльнулся сердобол.
– У тебя какой?
– Иранские спички.
Одноразовые вейпы, расшифровал Иван. На одну тягу. Самый крутой стафф. Надо брать на все, такой редко бывает.
– Пошли, – сказал он.
– Давай я сюда принесу, старшой велел не палить телегу. Сколько тебе?
– Почем?
– По семь боливаров.
– Давай пять штук. Нет, семь.
– Ты как платить-то будешь?
– С кукухи на кукуху норм?
– Норм. Только тогда бабе перечислишь, я с собой приведу. В случае чего – платил авансом за будущие интимы.
– Понял, – осклабился Иван.
Опасения окончательно отпустили. Все происходило по обкатанной схеме. В универе иранские спички продавали по пятнадцать, в лучшем случае по двенадцать. Вот, значит, где их берут…
