Няша горбилась. Кажется, она несла в руках две большие сумки. Наверно, следовало ей помочь… Нет, сумки вроде ехали по земле… Это не сумки, понял наконец Иван, это дети. Большие уже дети, которые тянут Няшу в разные стороны. А сама Няша была далеко уже не няша — толстая, немолодая, в нелепой беретке, с застывшей на лице страдальческой гримасой. С каждым ударом бедер Иван делал ее все старше и печальней, а дети, как два маленьких динозавра, пытались разорвать покорное тело на части… И так они шли и шли куда-то вместе — наверное, домой — а сумрак вокруг становился все непрогляднее. Скоро Няша стала совсем старухой, а дети выросли — но почему-то до сих пор рвали ее напополам…
Няша шлепнула Ивана по щеке, и он пришел в себя.
— Ты так никогда не кончишь, — сказала она. — Верни канатку.
Иван вздохнул и вставил болтающуюся на проводе пилюлю в ее ухо.
— Давай быстрее, — сказала Няша. — Уже подъезжаем скоро.
— Хорошо, — ответил Иван. — Только без членовредительства.
— Это уж как получится…
Няша стала бить его телом в свое, а Иван смотрел на нее — и все еще видел зародыш старческого безобразия на месте ее красоты. Собственно, сами красота и свежесть и были этим зародышем. Может, подумал он, в канатке жил какой-то вирус? И перепрыгнул на имплант?
Но молодящаяся старуха стучала в свои же задранные к потолку бедра все быстрее, и, надо признать, была пока не такой уж старой, даже совсем еще не старой, и вполне привлекательной, так что сопротивляться неизбежному скоро стало невозможно…
Няша вынула канатку из его уха, потом из своего — и аккуратно смотала провод.
— Ты опять туда сделал, да?
— Это не я, а ты.
Няша засмеялась, поднялась с сиденья и стала приводить себя в порядок. Затем кинула салфетку Ивану.
— Через пять минут выходим. Тебя прет еще?
— Нет, — сказал Иван. — Как кончил, все прошло.
— У меня тоже.
— Откуда у тебя такая канатка? — спросил Иван. — Она же стоит, наверно, как это колесо.
— Из Винницы привезла. У меня там тетка работает, хелперов выращивает.
— А откуда такие канатки в Виннице?
— Там сложная история. Они налево что-то строгают. Это был бартер из Японии. Заказчик помер, а на счету у него ничего нет. Наследники расплатились с комбинатом его имуществом. Нелегально, понятно. Целый контейнер пришел. Дорогие вещи — старые мечи, вазы, антикварная мебель, циновки какие-то с кровью, палочки для еды, мужское белье, тарелки фарфоровые, всякая мелочь и эта вот фиговина. Просто сгребли в кучу все, что от человека осталось. Тетка взяла канатку вместе с вазой и столиком — решила, это что-то медицинское. Вставляла себе в уши, и ничего не было, ясное дело. А вставить второй конец кому-то другому просто не доперла. Я у нее увидела и выпросила. Сказала, это подводные наушники. А она у меня воды боится, так что отдала сразу…
Рассказывая, Няша застегнула платье, спрятала канатку в сумочку, достала оттуда зеркальце и поправила свою «внутреннюю мобилизацию» — хотя ее короткая прическа не пострадала от процедуры.
— Лоханулась твоя тетка, — ответил Иван. — И наследники лоханулись.
— Почему. Может, им просто не хотелось у себя оставлять.
— А как ты ее настраивать научилась?
— В сети же есть. Это хорошая канатка, но есть и покруче. Как ощущения?
— Так, — сказал Иван. — Тяжела женская доля.
— От крэпера слышу, — засмеялась Няша. — Да не бойся, я твоим лошадям не расскажу.
— Я и не боюсь, — ответил Иван. — Просто как вспомню…
— Пенетрация, чтоб ты понимал, это для женщины точно так же. Раньше мы притворялись, чтобы выжить в вашем мире. А теперь мир наш. Ваша очередь привыкать.
— Только вуманизм вот этот не включай, — сказал Иван. — Раньше надо было.
Кабинка остановилась, и Иван с Няшей вышли в прохладную осеннюю тьму. Колесо закрывалось через час, и перед будкой билетера стояла последняя партия отдыхающих — разноцветно крашенная молодежь с кленовыми листьями в руках, двуполые и однополые парочки. В воздухе кисло попахивало туманом — похоже, кто-то уже заправлялся перед полетом.
— У вас всегда такой кайф продают под стенкой? — спросил Иван.
Няша пожала плечами.
— Под стенкой не знаю. Скорее только по праздникам. А у Мертвой Звезды всегда. Только под сердомол одевайся. Хотя бы сапоги правильные и кепка. Меньше вопросов.
Они вышли на главную аллею и остановились.
— Пошли на протест? — спросил Иван.
— Нет, — ответила Няша. — Я же сердомолка.
— Там никого не винтят, нормально раскуримся еще раз… И сердомольское меню там тоже есть… Слушай, кстати, а где мой рюкзак?
— Какой рюкзак?
— Ну я на протест брал. Там рогатка, шарики, маска. Респиратор. Он у меня был, когда на колесо садились?
— Не помню, — сказала Няша. — Вроде был.
— Значит, в кабинке оставил. Теперь с концами…
Он похлопал себя по карманам и облегченно вздохнул.
— Хорошо хоть, огменты в карман сунул. Все из-за тебя, женщина. Или я даже не знаю, как тебя теперь называть.
Няша, видимо, приняла это за комплимент — и улыбнулась.
— Спасибо.
— Пошли все равно, — сказал Иван. — Только на самый лайтовый.
— А лайтовый — это как?
В ухе Ивана проснулась Афа.
