Дождь продолжал лить, и никому из присутствующих не надо было стараться выдавливать из себя слезу. Дождь всех уравнял. Даже Бас постоянно утирал платком чернявое, с крупным орлиным носом, круглое лицо. Макс с букетом тюльпанов в руках, насквозь промокший, стоял, понуро опустив свою красивую голову. Выглядел он растерянным, грустным и печальным.
«Бедняга! Что ж Инна зонт-то не захватила? Застудит сына…»
Поодаль о чем-то шептались две не знакомые мне симпатичные девчушки. Им, несомненно, поскорее хотелось отсюда уйти, и одна из них то и дело демонстративно вытягивала в сторону Максима руку с часами, постукивая по циферблату пальчиком. Вот Макс что-то сказал на ухо Басу. Тот, порывшись в карманах, вытащил несколько мятых купюр.
«Спасибо, папа», — я не услышал это, скорее понял по движению губ.
Мой сын, дорогой моему сердцу человечек, уходил от меня под ручки с двумя миловидными девицами. Похоже, что уходил навсегда. Вот он в последний раз оглянулся. «Все-таки хочет проститься?» Но нет. Он забыл положить на могилу свой букетик! Макс стоял в растерянности, не зная, что ему делать. Было видно, что уж очень не хочется ему возвращаться. И, надо сказать, размышлял он недолго. Подойдя к ближайшей могиле, небрежно бросил на нее цветы, что-то шепнул девчонкам, те захихикали, и вскоре все они, уже не оборачиваясь, скрылись в потоках дождя.
Желающих выступить больше не оказалось. Да и понятно: дождь лил как из ведра — не до речей. Все потихоньку стали расходиться. Вскоре у могилы остались только две фигурки в длинных дождевиках с капюшонами. Всю церемонию они простояли немного поодаль и не привлекли моего внимания. Кто это был, я понял сразу, как только до меня долетели первые слова:
— Я пойду, мама. У церкви тебя подожду. Ладно?
— Хорошо, Егор. Иди. Я недолго.
И он пошел. Своей неуклюжей походкой.
«Оглянется или нет?» Не оглянулся. Конечно же, нет. Можно было и не сомневаться.
Оля, бледная и опухшая, стояла почти напротив меня, скинув с головы капюшон.
«Нет, я неправ! Не уравнял всех дождь. И никогда не уравняет. Пусть издалека, пусть и в полумраке, но слезы очень даже отличаются от дождевых капель!»
Она проходит совсем близко, постаревшая и несчастная.
— Ничего, Ольча, прорвемся, — шепчу я вслед.
Ну, вот и все! Но что это?! Из пелены дождя снова появляется фигурка в капюшоне. Знакомая неуклюжая походка. Егор подходит к могиле и опускается около нее на колени, прямо в размешанную ногами земляную жижу. Нет, даже не на колени, а как-то на четвереньки. Тот же волчонок в вольере. Как мне захотелось броситься к нему, поднять из этой грязной лужи на руки, прижать к сердцу и никогда не отпускать!
И в этот момент Егор завыл. Негромко, протяжно и безысходно. Сверкает молния, освещая громады надгробий и маленькую, бьющуюся в истерике фигурку. Чуть спустя слышатся раскаты грома. Егор поднимается, скидывает с головы капюшон. Мокрое, некрасивое… прекрасное мальчишеское лицо.
— Папа, папочка, прости меня, что я такой! Я тебя любил больше всех на свете. И любить буду. Я буду хорошо учиться и слушаться маму. А когда вырасту, поставлю тебе самый красивый памятник из белого мрамора.
Егор говорил тихо, но мне казалось, я отчетливо слышал его голос, улавливал каждое слово. Как будто бы стоял рядом, как будто не шумит дождь, не задувает ветер, не грохочет гром.
— А триста долларов мы с мамой нашли. Они в шкафу за полками лежали. Мы на них тебе вот этот венок купили. Он самый большой и самый красивый. Я люблю тебя, папа, и буду часто к тебе приходить, а сейчас я побежал, ладно? Мне надо успеть к церкви раньше мамы. До свидания, папа!
— До свидания, сын! До скорого свидания, — тихо шепчу я, глотая ставшие вдруг солеными капли дождя.
Можно было бы уходить, но оставалось еще одно дело. Найти совок на кладбище никогда проблем не составляло, и вот я уже копаю землю чуть левее маминой плиты — прямо у временного камня с надписью «Комаров А. С.» и двумя датами с черточкой посередине. Прав, выходит, был Нестеров, жизнь — действительно лишь черточка между датами рождения и смерти!
«Пусть земля тебе будет прахом. То есть пухом», — видимо, от души лепший друг мой Басов пожелал! Земля мягкая, податливая. И вправду как пух. Копать легко. А вот, собственно говоря, и прах. Струи дождя смыли грязную жижу с фарфоровой урны. Она, к моему удивлению, оказалась белой и блестящей. На ней — те же даты и такая же черточка. Прав Нестеров! Хотя почему же прав? Урна же у меня в руках! Вот она. Что захочу, то с ней и сделаю. Могу дату правую переписать, могу черточку удлинить, могу просто взять и разбить ее о ближайший бетонный столб. Всё могу! Но делать этого я не стану. Потому что отлично помню слова Нестерова: «Мать вот и умерла тринадцатого, и на тринадцатом участке Северного лежит».
