— Дней на пять — семь. Трудно с номерами?
— Напротив, — старичок выпустил из губ прозрачное облачко и огляделся, — кататься негде. За зиму второй снег, и тот скоро сойдет. Время дождей…
О том, что зима в Карпатах выдалась неподходящей для горнолыжников, говорили всюду, только в гостиницах и туристических бюро еще делали из этого тайну.
— Работать? — Старичок показал на пишущую машинку.
Кремер отделался шуткой:
— Соседство с шедеврами! Положительные примеры прошлого…
Старичок поднял голову, мигнул, чтобы Кремер придвинулся:
— Распространяться не рекомендовано, но… — Кремер вздрогнул, он уже знал, что услышит. — Выставку обокрали…
— Да не может быть!
— Видите дверь? — Старичок ткнул длинным мундштуком в вестибюль. — Там комната экскурсоводов и лестница на чердак. Обычно вход запирается. Вор прошел отсюда, через старый дымоход спустился в зал. Понимаете? Сообщник, видимо, запер за ним дверь, потом ее снова открыли.
— Известно, что украдено?
— Четырнадцатый и пятнадцатый век. Иконы. Одна известного мастера.
Кремер молчал.
— Антипа Тордоксы… — Старичок снова мигнул. — Милиция взялась крепко! Инспектор по особо важным делам приехал. Вон он, кстати, — по лестнице спускались двое. — Ненюков Владимир Афанасьевич… Повыше который. Я его в номер прописывал. Молодой, сзади, тоже москвич — Гонта, инспектор.
Уйти было неудобно, Кремер нагнулся над ящичком с корреспонденцией. Писем оказалось немного, на видном месте лежала «срочная» из Москвы:
=КЛАЙЧЕВО ЗАКАРПАТСКАЯ ГОСТИНИЦА
ХОЛМ-МАЦУРЕ РЕБЕНОК ЗДОРОВ=
Судя по дате, телеграмма лежала несколько дней.
— …В номерах холодно, я скажу, чтобы вам принесли второе одеяло. — Старичок обернулся. Увидев близко инспектора по особо важным делам, пожаловался: — Вот, говорят, туристический сезон не получился, товарищ подполковник! Винят нас, работников сферы обслуживания. А народ едет! Из Москвы товарищ.
Щеголеватый, высокий, с высовывающимися из рукавов ослепительно белыми манжетами, Ненюков кивнул. Он тоже обратил внимание на невостребованную телеграмму.
Инспектор Гонта подошел к Кремеру.
— Как сейчас на Перевале? Пробка большая?
— Я ехал через Ясиню и Рахов.
— Вы были в Ясине?
— Позавчера. Мы там ужинали.
— Где же вас застал снег?
— В Верховине, — Кремер поменял руку, в которой все еще держал пишущую машинку.
Ответ прозвучал фальшиво, но Гонта думал о своем. Выглядел он юным, не очень складным. Стоя в двух шагах от Кремера, ухитрился ни разу не встретиться с ним взглядом.
— Попутного транспорта много?
— Перед Клайчевом не было совсем.
— Не интересовались, по какой причине?
— Говорили, Перевал закрыт.
— От кого слышали?
— На автостанции. Шофера рассказывали.
Скажи Кремер, что еще несколько часов назад он был у Скотарского перевала, неизвестно, чем закончился бы разговор.
Угловатый инспектор повернулся к администратору:
— Кто из посторонних обычно появлялся в ваши дежурства? — Заметно было, как он старается укоротить каждую свою фразу.
— В вестибюле?
— Да.
Лицо старичка застыло, однако он тут же взял себя в руки, привычно вежливо подал Кремеру паспорт:
— К дежурной по этажу, пожалуйста. Должен предупредить, всех помещаем в одном крыле в целях экономии энергии и удобства обслуживания.
Кремер поблагодарил.
Подполковник Ненюков в это время о чем-то спросил инспектора, Гонта заглянул в блокнот:
— В девятнадцать. Я предупредил междугородную…
Звонок в кабинете начальника Клайчевского уголовного розыска раздался точно в назначенное время:
— Москва на проводе.
— Слушаю…
Ненюков узнал голос заместителя начальника управления Холодилина. Утром, перед вылетом в Закарпатье, Ненюков и Гонта были у него на улице Огарева.
— Докладываю, товарищ генерал. В пять тридцать во время уборки помещения выставки в Клайчевском замке обнаружен пролом чердачного перекрытия…
В кабинете сидели те, кому предстояло осматривать замок. Совещание только началось, и Ненюков успел лишь сообщить, что почерк преступника знаком и лицо это в уголовном розыске министерства условно именуется Спрут.
— Похищены произведения древнерусского и западного искусства, — Ненюков перечислил по памяти, — две картины неизвестного голландского мастера — «Оплакивание» и «Поругание Христа». Главное, иконы — «Суд Пилата», «Вход в Иерусалим», «Богоматерь Боголюбская»…
— Среди них есть иконы, интересующие нас? — спросил Холодилин, когда Ненюков закончил.
— Тордоксы? Похоже, нет. Под вопросом «Суд Пилата».
Холодилин помолчал.
— Размеры иконы?
— Метр на метр, весит около двадцати килограмм…
— В условиях снежного заноса… — Холодилин подумал. — Она где-то поблизости от вас. Транспорт еще не ходит?
— Нет, товарищ генерал.
Сидевшим в кабинете казалось, что заместитель начальника управления ограничится вопросами, но Ненюков знал — в конце последует инструктаж. Холодилин отводил ему несколько секунд, поэтому ни одно его слово не оставалось без внимания.
Так было и в этот раз.
— На обручальных кольцах, которые оставлены Спрутом в Москве и попали к нам, — сказал Холодилин, — восстановлен текст спиленных гравировок. Цитирую — буквы латинские: «Мария аппо…»
