— Известно: есть такие — на них трудно подумать, — он вытащил трубочку. — Идут исключительно по следам других — крупных мошенников! Из-под носа у них берут добычу…
— А потом что? — Пашков задумался.
— Получают отступные… Жалобу на них в милицию не подашь! — Старичок поискал по карманам — спичек не было. — Не приведи, пречиста дева! — Закончил он серьезно: — Про Мацуру не знаю: может, и нет у него детей. Милиция, наверное, проверила. А насчет Кремера… Я его своею рукой в номер прописал. Здесь все в порядке.
Гостиница спала, когда Ненюков вышел на площадь. Ему необходимо было время от времени находиться среди незнакомых людей — в метро, на вокзале. Это помогало думать.
Так было не раз.
Так было и когда он летел из Торженги — с места убийства Смердова в Москву, вслед за Гонтой, вернувшимся первым, чтобы координировать розыскные мероприятия.
В белой, лишенной звуков пустыне висело серебристое тело машины. Рассвет не наступал. Когда Ненюков смотрел по курсу на золотисто-червонное кольцо горизонта, казалось, самолет только покачивается с боку на бок, подставляя под невидимые струи то одну, то другую плоскость…
В самолете было тихо. Несколько раз мимо Ненюкова прошла с аптечкой усталая расстроенная бортпроводница: кому-то в первом салоне нездоровилось. Вокруг спали.
Ненюков думал о северной деревушке, которую он только покинул, об убийстве пастуха — обладателя «Святого Власия», о том, что в фотографии, оставленной преступниками в Москве, в квартире онколога, жители Торженги опознали своего земляка — Сенникова.
«Вопреки логике, вопреки здравому смыслу — вопреки всему, преступники намеренно вывели на свой след», — думал Ненюков.
Без фотографии старика на завалинке, обрывка письма, блокнота с телефонами никому не пришло бы в голову искать похитителей икон на берегу тихого лесного озера. После убийства в Торженге на этот счет не могло быть двух мнений.
«Странная логика, совершенно непонятный склад мышления…»
Ненюков оглянулся: бортпроводница с аптечкой вновь скрылась в первом салоне.
В Каргополе Ненюкову сообщили: Сенников Иван Алексеевич, запечатленный на любительской фотографии, несколько лет назад умер, захоронен в деревне Кирге. Сын его, Константин Сенников, в деревне не проживает, осужден за кражи, местонахождение неизвестно.
«Если преступник по непонятным причинам все же хотел — надо же прийти в голову такому! — чтобы милиция узнала о Торженге, почему он так странно распорядился уликами? Можно было много раз беседовать со старухой Ковригиной и ее дочерью, смотреть на полыхающую в сумерках трубу медеплавильного комбината и не догадываться о существовании погоста. А сам блокнот с телефонами? Разве не был он сфабрикован, чтобы завести следствие в тупик?»
«Рецидивист-уголовник, подбрасывающий «улики», — Ненюков сомневался. — Невероятно!»
Летели на юго-запад, Ненюков видел ветры, дувшие за окном, их всеобъемлющую голубизну. Внезапно четко разграничились три слоя: черный — снег под машиной, голубое — небо вверху и багровая полоса между ними.
Вставало солнце. В поразительно яркое по чистоте соцветие была врезана сверкающая обтекаемая сигара сопла.
До сих пор оставалось неясным, почему преступники оставили онкологу его вторую подписанную Тордоксой икону — «Апостола Петра». Зачем, оставив ее профессору, преступники потом завладели никому не известным, кроме специалистов, «Святым Власием»?
Ненюков чувствовал, ответы на вопросы где-то совсем рядом. Не следовало только ни в коем случае спешить.
Осторожно, чтобы не беспокоить соседей, Ненюков достал из пиджака блокнот с репродукциями. С обложки глянуло ставшее знакомым изображение человека со свитком. Апостол Петр, написанный Тордоксой почти четыреста лет назад, казалось, без остатка погрузился в нелегкие свои раздумья, оставаясь в то же время здешним, не до конца умиротворенным и искренним.
«Константин Сенников?» — снова подумал Ненюков.
Иметь противником рецидивиста-уголовника, даже очень опытного, для инспектора все-таки удобнее, чем бороться с новичком.
«Пристегнуть ремни, не курить!» — зажглось табло.
Пока глушили двигатели, пассажиры вели обычную игру: никому не хотелось выходить из самолета последним, но и ждать в проходе было тоже неинтересно. Поэтому, оставаясь на месте, каждый зорко следил за соседями. Когда в задних рядах неосторожно скрипнуло кресло, все двести человек поднялись одновременно.
«Где сейчас «Апостол Петр»? — попытался Ненюков сделать совсем крошечный шажок в рассуждениях. — Куда профессор определил его после кражи?»
Ответить на этот вопрос мог Гонта.
Набрав номер, Ненюков представил переполох, поднятый его ранним звонком, — оглушительный лай Альзена-младшего, шиканье Гонты — всю обстановку квартиры, в которой под утро раздается бодрый телефонный призыв. Однако ждать рабочего дня Ненюков не хотел.
Трубку взяли не сразу. Услышав третий гудок, Ненюков нажал на рычаг, несколько секунд переждал — ему и раньше приходилось прибегать к этому приему.
