– Что же, как видим, и их можно колошматить? – кивнул головой на обочину пожилой коренастый сибиряк с пушистыми соломенными усами.
– Чего же не можно… можно!.. Вот получим еще такие же, как у вас, автоматы и полушубки, еще и не так будем колошматить! – бойко отвечал фронтовик, с нескрываемой завистью посматривая на новое оружие и одеяние сибиряков.
– А много ли тут легло наших? – осведомился боец с широким бабьим лицом.
Фронтовик сделал несколько глубоких затяжек подряд.
– Много, братцы, – выдохнул он. – Отвоевывать обратно деревни труднее, чем их сдавать, отходя на исходные позиции.
– И откуда их такая прорва взялась, – хлопая себя по бедрам, воскликнул в сердцах усач. – От Черного и до Белого – все немцы!
– А эти-то вовсе и не немцы. Это испанцы из «Голубой дивизии», – внес поправку фронтовик и добавил: – А вообще-то бить можно и тех и других, и немцев и испанцев.
– А разве испанцы не за нас? – удивленно спросил Ионка, округлив и без того большие синие глаза. – И он машинально прочел уже давно затверженное из «Пионерской правды»: «Испания – любовь моя!».
– Теперь, дочка, не надо так говорить, – сказал боец, похожий на монгола. – Теперь все получай по носу, кто пришел к нам с ружьем.
– Такие вот бывают на свете дела, курносая, – подмигнул фронтовик.
Ионка сконфузился и непочтительно отбрил жениховатого говоруна:
– Да я такой же парень, как и ты, курносый! – и чуть не плача от обиды, он стянул с головы платок.
– И верно, парень! – загоготали бойцы.
– Дяди, не надо смеяться, нету у него шапки, – заступился за своего младшего братца Сенька. – Немецкие «мессеры» сожгли нашу деревню, тогда и шапка его сгорела.
Лица бойцов посуровели. Ионка почувствовал, как чья-то шершавая рука легла на его непокрытую голову.
– Ничего, сынок, им все зачтется: и твоя шапка, и все сожженные деревни… А платок носить тебе никак не стыдно.
И с этими словами бойцы двинулись в путь. Пошагали дальше и добытчики. Но вскоре они были остановлены розовощекой девушкой, крепко перепоясанной широким солдатским ремнем по полушубку. Она стояла у фанерного щита, на котором были крупно выведены дегтем три буквы: «КПП». В руках она держала красный флажок. За ее спиной дорога расходилась надвое: одна на Александровское – к аэродрому, другая к реке Волхов, на Шевелево, куда и держали путь мальчишки.
– A вы куда? – окликнула девушка, когда ребята хотели было прошмыгнуть мимо нее незамеченными.
– На фронт… за кониной едем, тетенька, – ответили просительно добытчики, замерев под строгим взглядом регулировщицы.
– Какая я вам тетенька, – рассердилась девушка, но тут же смягчилась: вид у мальчишек был уж очень жалкий. – Нельзя вам туда. – И тут же махнула флажком перед катившейся полуторкой, и та остановилась. Из кабины выглянул здоровенный шофер, расплываясь от уха до уха:
– Привет, мать-начальница!
А девушка как бы не слышала:
– Ваши документы?
– Ох, какая! – шепнул неодобрительно Максимка.
Пока регулировщица проверяла документы, докучливые добытчики держали совет: как им теперь быть.
– Без конины нам нельзя возвращаться, – сказал старшой братан Сенька.
– А что если я сейчас с ней поговорю как девчонка с девчонкой, – зашептал Ионка. – Даром, что ли, я платок – ношу. – И он поправил платок и хитровато подмигнул своим старшим сдвуродным братанам. – Ну как?!
– Вылитая Дарья Петровна, – заключили те, помянув его мать-причумажницу, погибшую во время сожжения деревни.
Здоровяк-шофер на полуторке уехал. Теперь девушка проверяла документы у старшого обоза. И как только тот тронулся в путь, мальчишка подошел к регулировщице и обратился к ней, стараясь придать своему голосу женскую интонацию:
– Товарищ боец…
– Звать-то тебя как, сестричка?
– Дарьей Петровной.
– Что же такая чумазая-то, Дарья Петровна?
– В землянках живем, тетенька, потому и чумазая.
– Опять «тетенька», – заметила девушка, но уже не сердясь. – Ведь мне немногим больше твоих лет, – и тут она снова сделалась серьезной. – Не могу я вас пропустить на передовую. Такой приказ есть.
– Тетенька… – и голос мальчишки дрогнул.
У девушки, видимо, тоже сжалось сердце. По припухшему с голодухи и посиневшему от мороза лицу «просительницы» она поняла, что им действительно нельзя было возвращаться домой без конины.
И в то же время она не могла нарушить приказ.
– Ведь это же не в кино без билета пропустить, – уговаривала она как можно милостивее. – Там же стреляют! – Она сунула руку в карман полушубка, достав что-то завернутое в белую тряпицу. Развернула ее, а там оказался с синеватым отливом кусок сахара, который протянула своей просительнице:
– Вот тебе мой «красноармейский привет», и тю-тю домой, девонька.
– На что мне твой сахар… Девчонка я, что ли? – и голос мальчишки дрогнул. – Нам надо конины – иначе все помрем.
– А ну, марш отсюда, обманщик!
Подкатила очередная машина, и девушка поспешила к ней проверять документы.
Ионка еще немного потоптался на месте и ни с чем отбыл к своим заждавшимся братанам, хныча через нос:
– Ох и строга ж, зараза! Уж больно несговорчивая.
– Баба, она и есть баба, – по-взрослому утешил его Максимка.
