Случилось событие и, хлынув с нижнего яруса связующей от станции и звездой полоской, в настоящем водовороте демонстративно для Адена осушая, заблестели ещё два луча, принявшись за оставшиеся поблизости светила.
И из истоков давящей пустоты, переливаясь мембраной энергии, грозным голосом, Адену был адресован вопрос.
Не умный, не с философским подтекстом иль хоть малость сколько-то иным.
На деле – однотипно-надоедливо, повторившись по стечении длительного промежутка от молчания, спросив:
– Зачем?
Наверное, раз трёхсот пятидесятый, ответив про себя, Аден подумал – а в чём действительно смысл всего? Действительно, зачем?
Есть ли цель или обязательство, хотя бы, к примеру, отвечать на него.
В таком случае, вероятнее, в этом небытие, он вновь забудет ответ, возможно, как обычно к следующему разу вспомнил удачную шутку, на самом же деле, как и рассказав, так и посмеявшись лично.
Но, отчего же эти разговоры «ни о чём», ему так дороги?
Наверное, считая, видя или найдя идеального слушателя-собеседника, убаюкивающе-успокаивая – не думая о том, что говорит, ведь это и не обязательно.
Подобно ночной тишине или беззаботной людной улице, где по возможности затерявшись в толпе, среди триллионов голосов абстрагироваться и в пустоте, навечно запомнив ощущение безмятежности.
– Наверное, потому что, все умрут. – шевельнулись губы Адена.
Вряд ли и самому понимая, что он говорит, возможно, таким образом, наконец, сознавшись самому себе, сказав правду, скрываемую все эти годы глубоко внутри.
Имел ли он ввиду конкретно «всех» или «всех», кто его обидел: издевавшиеся над семьёй, лишивших дома, обрекая на вечную неволю.
Или… искоренив весь мир.
Анигилировав саму природу злобы, как таковой, оставив только один, понятный, естественный уклад.
Пройдя мысленным ответом, со станции по горизонталям, пронзая насквозь конусообразное рукотворное строение, ярым блеском мчалась волна.
По всей длительности, стаскиваясь по обе стороны строения, возникли символы, перенасытившись от избытка втягиваемой энергии, пополняясь трещинами.
Отходя малыми очагами, пока не раскроив верхушку, не вырвавшись заревом калеблящихся солитонов материи.
Застилая глаза белым шумом, ошпаривая и тут же разжигая, Аден в последний раз вздрогнул, от боли раскрыв глаза.
Всё прекратилось.
Глубоко вдохнув, он находился ровно там, где встретил падение корабль.
Лёжа, в отсеках раздробленной Горгоны, от опасной дистанции между ним и свисавшего над лицом силового кабеля разрушенной онокулярной системы досмотра.
Настроживающе жужжа, пшиками и искрами посыпая лицо Адена, с опаской, но, подпёршись руками, позволив в бок отползти от себя.
Уткнувшись о перевёрнутую действительной рухнувшего звездолёта, под ногами Адена хрустели кружки, перебрались и смялись столовые приборы, выцветшая фотография нескольких адамантийцев и записей капитана.
Гулявшим ветерком наполнились лёгкие, со всей радостью его чистоты, Аден выгнул спину, распрямился, в порыве покинуть, в зове двигаясь к истокам ветра.
Только бы сделать ещё пару глотков, не тех затхлых, как от системы кислородного обеспечения.
Оттуда напрямик, от вываленного перевёрнутого трапа, били горячие лучи, падая к носкам обуви.
Повсюду слывя песчаными дюнами, под знойным небом и порывами, гонявшими песчинки.
Стало невыносимо жарко и, избавившись от верхней одежды, Аден со скоростью накапливаемого и стекавшего со лба пота, зашагал.
Тупо, куда глаза глядят, уже на приблизительно шаге двухсот сороковом, с трудом перетаскивая ноги, как он считал – преодолевая, вечно менявшийся окружающий образ.
Тот, с новым сильным порывом ветра, сметая то одну, то другую дюны, на их месте воссоздавая ещё крупнее, выше, раздатую вширь.
Позади, сбоку, подальше за третьей, до бесконечности, иногда со смещением, обнажая каменные уголки.
Вытаскиваясь из песка своими краями, если не заметить, они легко могли ужалить идущего в подошву обуви или о голую ногу.
И вот на следующем, более высунутом, как монолит, Аден от бессилия привстал к нему.
Расположив спину, дабы перевести дух, накрыв голову руками от безжалостных лучей.
На мгновение забывшись, тыльной стороной ладони касаясь монолита, ощущая неестественно тепло.
Мгновенно отринув, на месте контакта тусклым огнём зажглись символы, отдалённо, но безумно напоминавшие те самые из увиденного сна.
С интересом присущим младенцу, Аден провёл ладонью вновь.
На сей случай, выбрав долгий диаметр области и по всей этой полосе, следуя от его прикосновения, горели и потухали различной формы и размеров закорюченные обозначения.
Он обернулся, в непонимании ощутив растерянность – откуда он шёл, куда.
Ноги двинулись ещё медленнее, с горечью и сухостью во рту, порой заглатывая сам воздух, от сдавливающей в горле боли, на преодолении последующей песчаной горки, не выдержав и рухнув.
Так, на спину, безвольной куклой скатившись вниз, Адена посетило удивление.
Не будь данного случая, возможно, он бы никогда прежде не смог увидеть.
Упав, к примеру, не на спину, а на живот или вообще умерев.
Где, посреди неба бушуя пламенем, плыл великий диск.
