Мадам д’Ортолан обитала в теле высокой мощной женщины средних лет с ярко-рыжими волосами. Одета она была в белую шелковую блузку и розовый с сиреневым кантом костюм. Пальцы и правда выглядели толстоватыми. Я запустил руку в чашу цветка, стараясь не задеть подушечки с пыльцой. Мадам д’Ортолан наклонилась, внимательно наблюдая.
– Осторожнее, – почти прошептала она.
Когда я выдернул все тычинки, два моих пальца порыжели. Я вручил лилию мадам д’Ортолан. Длинными ногтями она отсекла стебель, а цветок вставила в петлицу пиджака.
– Миссис Малверхилл многое делала для «Надзора», – продолжила она. – Посвящала Непосвященных, следила за порядком и логистикой, перемещалась между мирами, читала лекции… Как вы упомянули, преподавала теорию транзиции на Экспедиционном факультете. А теперь, ни с того ни с сего, предала нас.
Нет, подумал я. Предателем она была всегда.
– Как думаешь, кто мы такие, Тэмуджин? – тихо спросила она, мягкими пальцами поглаживая меня по животу.
– Боже… – выдохнул я. – Это что, дополнительный экзамен, профессор?
Она потянула за один из каштановых волосков, которые дорожкой росли у меня ниже пупка. Я порывисто вздохнул и накрыл ее руку своей.
– Почему бы и нет, – она приподняла одну темную бровь. – А теперь отвечай на вопрос.
– Что ж, ладно… – Я погладил руку, что гладила меня. – Мы – те, кто исправляет, чинит.
Я говорил очень тихо. Комната утопала в тенях, освещенная тлеющими в камине угольками да единственной догорающей свечой. Слышны были лишь наши голоса да легкий стук дождя по мансардному окну.
– Мы чиним то, что сломано, – продолжил я, постаравшись не повторять ее слово в слово – перефразировать то, что она поведала мне, поведала нам, своим студентам. – Или не позволяем сломаться тому, что вот-вот сломалось бы.
– И зачем мы это делаем? – Она попыталась пригладить волоски у меня на животе.
– Просто так. Почему бы и нет?
– И все-таки? – она лизнула ладонь и снова провела рукой по дорожке волос.
– Мы чувствуем, что так нужно, и действуем, руководствуясь этим чувством.
– А почему мы упорствуем? Ведь нас немного, а миров – бесконечное множество. – Она потеребила мой живот, словно играя со щенком, затем легонько шлепнула.
– Потому что есть вероятность, что существует бессчетное множество людей вроде нас, бессчетное множество «Надзоров» – просто мы еще не пересеклись.
– Хотя чем дальше мы распространяемся, не встретив никого похожего на нас, тем меньше шансов, что это когда-либо случится.
– Таков смысл бесконечности, – подытожил я.
– Неплохо, – бросила она, обводя пальцем мой пупок. – Но кое-что ты упустил. Следовало упомянуть, что лучше совершить нечто хорошее, чем выбрать бездействие, даже если дело кажется незначимым.
– Ведь мы сами решаем, что значимо, а что – нет.
– Надо же. Ты все-таки не спал на моих лекциях.
Она накрыла ладонью мои яйца и начала очень бережно их массировать, перекатывать одним мягким, непрерывным движением.
– Вы всегда безраздельно владели моим вниманием, мэм.
Здесь, в ее загородном доме, мы провели несколько приятных, пусть и слегка изматывающих часов. Я думал, что на сегодня мы закончили, но она, похоже, считала иначе; под ее пальцами я вновь ощутил импульс желания.
– Полотно пространства-времени состоит из волокон, – произнесла она. – Таких мельчайших, что дальнейшей структуры уже не различить. Это отдельные, не поддающиеся упрощению кванты, внутри которых сама реальность кипит и клокочет микроскопическими всплесками творения и разрушения. Полагаю, из подобных простейших частиц состоит и мораль. Из мельчайших крупинок, делить которые дальше бессмысленно. Бесконечность простирается лишь в одном направлении – вовне, охватывая все больше обитаемых миров, параллельных реальностей. А двигаясь обратно – в сторону уменьшения, – мы рано или поздно упираемся в индивидуальное сознание, отдельную личность, после чего резона вглядываться глубже уже нет. Смысл заключен на этом уровне. Даже если наши действия приносят пользу всего одному человеку – это абсолютная выгода, и ее сравнительная незначительность при более широком рассмотрении никакой роли не играет. Если же принести пользу – не причиняя при этом вреда – двум людям, деревне, племени, городу, нации, обществу или цивилизации, – выгода пропорционально умножится, возрастет. Так что бездействие нельзя оправдать ничем, кроме как пассивным фатализмом и банальной ленью.
– Вы совершенно правы. Позвольте… – Моя рука скользнула по ее золотистой спине ниже, между ног.
Она придвинулась ближе по смятой простыне, чтобы мне не пришлось далеко тянуться. Слегка раздвинула ноги. Большим пальцем я легонько надавил на крошечный сухой бутон ее ануса, а остальными начал поглаживать ее промежность, погружаясь во влажное тепло.
– Вот, пожалуйста, – весело прошептала она. – Похоже, я уже получаю некоторую выгоду.
