могут посадить?
- А кто им скажет, кроме тебя?
Голос подвел. Руки, научившиеся уже отличать нежность от боли, двигались в
неуклюжей, но нежной мольбе, пытаясь облегчить эту жуткую сдержанность.
- Давай же, – попросил Томми, – все хорошо, Марио. Все, что хочешь. Только…
только покажи мне, что делать, скажи, чего ты хочешь.
Марио тяжело сглотнул, и непонятно было, смешок это или всхлип.
- Хорошо. Только не спеши… это не танец, тебе не надо сразу учить движения.
Просто полежи минутку рядом, дай подержать тебя немного…
В нем сквозили еще напряжение и страх, и Томми сам невольно начинал бояться
предстоящего. Из-за этого он долго не понимал, как осторожен с ним Марио, как
бережно и аккуратно ведет его через неумение и испуг к новым неожиданным
ощущениям. Собственное растущее возбуждение снова испугало, но вскоре все
затерялось в нарастающем ошеломительном наслаждении. Ритм, в котором
чередовались оба чувства, заставлял вспоминать – смутно, без понимания –
долгий полет с трапеции, головокружительный, захватывающий, в котором страх
был самой основой возбуждения – возбуждения, оборачивающегося почти
болью…
А потом – та самая секунда, когда невозможно терпеть, триумфальный
экстатический момент встречи, единения, резкого шока – когда смог схватиться, когда в его руках безопасно – тот миг, когда лишняя доля секунды означала бы
бессознательность и смерть. И вот они благополучно раскачиваются вместе, и
теперь возбуждение и ликование могут нарастать вновь… Они раскачиваются, их руки сцеплены, как и тела, содрогающиеся в судорожном наслаждении… И в
этот самый миг ясности Томми знал то, чего никогда не мог выразить словами: почему он так долго завидовал Анжело, тому, что было между этими двоими, когда они без конца отшлифовывали тройное сальто, тому, чего не хватало с тех
пор, как Марио учил его летать… А потом озарение пропало вновь – на долгие
годы.
Молнии все еще вспыхивали и угасали, когда Томми открыл глаза. Вспышки
казались эхом, отражением его собственной дрожи, смертельного ужаса и
удовольствия, которые медленно истаивали в памяти. Он чувствовал, пусть и
неосознанно, что страшное напряжение ушло из тела Марио, что теперь тот
лежит, умиротворенный и расслабленный, сверху, тяжело дыша и уткнувшись
лицом Томми в живот. И именно Томми подтянул его выше, укрыл одеялом и
выговорил:
- Можно кое-что сказать?
- Конечно, – Марио легко сжал его руку.
Томми почти неслышно прошептал:
- Люблю тебя.
И снова испугался. Он нарушил невысказанное правило, тайное соглашение, что
подобные вещи не говорятся вот так.
Но теперь напряжение ушло. Марио, повернувшись, коснулся губами его плеча и
сказал – тихо, но ясно, не шепотом:
- Том, послушай. Я хотел мужчин, но разрази меня гром прямо сейчас, если я
когда-нибудь думал, что кого-то полюблю. Я никогда никого не любил, кроме
Лисс, а это другое. Но тебя я люблю, Томми, я правда тебя люблю… До смерти
люблю. Я испорченный ублюдок, но я тебя люблю.
Марио спрятал лицо у Томми на плече, и мальчик услышал, как он плачет, мелко
содрогаясь от всхлипов. Но Томми, который в тот пугающий момент ужаса и
ликования, сам был на грани слез, промолчал. Ему казалось вполне
естественным, что Марио плачет, и нужно просто держать его. А если и
успокаивать, то разве только объятиями. Томми позволял ему лежать и плакать
и чувствовал, как плечо промокает от слез. Мальчик осторожно вытер их, и это
было последнее осознанное действие перед тем, как он погрузился в сон.
…Марио тряс его, сильно.
- Том, – громко прошептал он. – Том, вставай… живо! Иди в свою кровать! Этот
дурацкий замок долго не протянет!
Томми, недовольно что-то пробормотав, не двигался. Пальцы Марио больно
впились в руку.
- Черт возьми, поднимайся!
Выдернутый из сна, Томми позволил вытолкать себя на другую кровать и, сообразив, в каком виде лежит, натянул одеяло. Уголком глаза он заметил, как
Марио пинком отправляет под кровать пижаму. Еще секунда – и тоненькая
полоска света, пробивающаяся из-за дверей, расширилась.
- Мэтт? – позвал Анжело. – Ребята, вы в порядке?
- Мммм, – протянул Марио, притворяясь спящим.
Томми не смел шевельнуться. Анжело сказал шепотом:
- Я думал, гроза вас разбудила. Столб возле трейлера сбило молнией. Томми все
проспал?
- Ага… Убери этот дурацкий свет, – сдавленно проговорил Марио.
- Хорошо, хорошо, – пробормотал Анжело и закрыл дверь.
Через минуту Томми ощутил, как Марио тянется к его руке через узкий проход
между кроватями. Но двигаться не стал. Он уже совсем проснулся и смутно
сердился, что Марио с таким рвением и готовностью кинулся скрывать столь
волшебную и совершенную вещь. Рассудок доказывал, что это необходимо, что
Марио сделал единственно возможное, но Томми было только пятнадцать, и он
все еще предпочитал руководствоваться эмоциями.
Выскользнув из постели, Марио опустился на колени рядом с кроватью.
- Томми…
- Иди обратно. Вдруг Анжело снова зайдет.
Марио поцеловал его в висок.
- Ragazzo, piccino… figlio, fanciullo mio… – молил он.
Томми, понимая лишь, что его называют ласковыми словами, хмуро отозвался:
- Чего?
- Прости, Везунчик. Пошло бы оно все к чертям… но нам придется так
