Это случилось три года назад, на похоронах моей жены и дочери. Клэр долго обнимала безутешного вдовца, и когда объятия разжались, утерла слезы с моей щеки. Стоя там, одетая в несколько оттенков угольно-черного, она впилась в меня взглядом. Ее глаза казались черными фарами.
– Ты в порядке, Гроув?
Клэр не позволила мне отвести взгляд. Она хотела выслушать все до конца. Как мы с Эвелин познакомились в колледже. Какой была наша дочь Финн. И как они попали в аварию на I-95, направляясь в Нью-Хейвен.
Я напустил на себя невозмутимый вид перед Клэр, благодарил всех за приход на похороны, лишь затем, чтобы как можно скорее спрятаться куда-нибудь и предаться воспоминаниям о жене и дочери.
После похорон она звонила несколько раз. Тревожилась обо мне. Спрашивала, как я себя чувствую. И ничего толком не услышала, потому что я поднаторел в тонком искусстве ухода от ответа:
– Шикарно.
– Чудесно, а ты?
– Сон наяву.
Уж такова моя профессия. Говоришь о деньгах. Растолковываешь риски. Отпускаешь пару-тройку ехидных шуток об инвестиционных банкирах, о дерьме, которое они стряпают, и можно абстрагироваться от реальности, когда мозги в ступоре от горя.
Задолго до того, как у нас с Энни что-то возникло, мне протянула руку Клэр. Но шанса близких отношений мне ни разу не выпало – по причинам, непостижимым по сей день. Может, на горизонте еще маячил ее бывший захребетник-муж. Не помню.
Дурные предчувствия отправляют время на скамейку штрафников. Ты смотришь из-за боковой. Все видишь в замедленном движении. Секунды прекращают свой бег. Ты застываешь. И больше всего из себя выводят догадки, тревоги и ожидание.
Когда Зола сказала, что Клэр ждет на линии, я рванул к своему рабочему месту, как спринтер. Пока добрался до телефона, схватил трубку и вдавил мигающий зеленый огонек, прошло лет десять – вернее, так показалось. В душе я прямо криком кричал: «Что стряслось?!»
Но взял себя в руки и скрыл тревогу.
– Как ты?
– Не так, чтобы очень, – голос Клэр дрожал, вибрирующий тембр казался незнакомым. Будто у диктора CNN возникла вдруг чарльстонская тягучесть.
– Дело в папе, верно?
Вопрос удивил Клэр: как это мне с ходу удалось разгадать причину ее звонка? Где-то в глубине души я уповал, что у Палмера все в порядке.
А затем она подтвердила опасения встречным вопросом:
– Откуда ты знаешь?
Комната вокруг меня закружилась.
– Что стряслось?
– Сегодня утром тело отца вынесло на берег.
Зола, следившая за моими глазами, подкатилась на кресле и погладила по руке. Я чувствовал дыхание своей напарницы, свежее и теплое. Влажное, как разогретое полотенце, утирающее лицо. Она поняла, что стряслась беда. И, ни слова не проронив, поведала: «Я с тобой».
Но мысленно я был далеко и от Золы, и от гула Отдела обслуживания физических лиц. Я вернулся в свой внутренний мир – постапокалиптический, черный, обугленный, промозглый, где я провел восемнадцать месяцев, занимаясь самобичеванием за то, что прозевал обратный рейс до Нью-Йорка. Это я должен был привезти Эвелин и Финн в наш домик в Наррагансетте. А теперь что-то стряслось с Палмером – человеком, чей голос был полон тревоги всего три дня назад.
– Я говорил с Палмером в пятницу.
– Он отправился на яхте, но так и не вернулся. – Клэр начала всхлипывать.
Ее слова показались странными.
– Палмер – отличный яхтсмен.
– Полицейские сказали, что он пил. Они думают, что гик[20] «Забияки» ударил его по голове.
– Папа велел позвонить тебе первому, если с ним что-нибудь случится.
– Буду в Чарльстоне ближайшим рейсом.
– Не знаю, что делать.
Захотелось обнять Клэр по телефону. Жена и дочь… Уж слишком хорошо я знал, каким ранимым делает человека утрата.
– Мы с этим справимся. Обещаю.
– Папа сказал, что ты – его «тысячный». Ты знаешь, о чем он?
Я знал, будьте покойны. Вот тут-то я и не выдержал. Лицо Золы исполнилось сочувствием. Как и Хлои. Она наш ассистент по продажам. Обе видели слезы, заструившиеся по моим щекам. Трудно выглядеть стоиком, если ты не рожден в железной маске.
Брокерский зал СКК
Повесив трубку после разговора с Клэр, я первым делом позвонил Энни. Именно так. В те восемнадцать месяцев отчаяния эта женщина спасла меня. Мы вместе уже два года, и я в полном порядке.
Энни стремительно несется по жизни, постоянно на грани эмоционального взрыва. Не из-за нрава. Дело в ее энергии. Именно это мне в ней и нравится больше всего. Она ничего не держит в себе. Мнения, эмоции – будь то радость или печаль, и сверхъестественная наблюдательность, умение подмечать детали, упускаемые большинством из нас, – ее вечно что-нибудь переполняет.
