– Томка, а зачем тебя лечить? Ты же все равно неизлечима. Только зря тратить время и деньги на лекарства. Если бы ты была излечима, тебя бы в детстве вылечили.
– Вы можете за мной хоть один раз в жизни поухаживать! – взорвалась я.
– Какое право ты имеешь от нас что-то требовать? Мы уже старые, – парировала моя тетушка.
Я хотела ей ответить, что и, будучи молодыми, они мне тоже мало чем помогали. Но меня опередили соседки по палате:
– Как вам не стыдно! Почему вы отбираете у Томы последнюю надежду? На такое никто не имеет право, даже родная мать!
Но закаленное бездушие моих родичей не так-то просто пробить. После укора соседок мать с тетей Машей стали обсуждать: может, заплатить нянечке за мой уход? Но, поразмыслив, решили, что это лишнее. Мать пошла в больничный киоск, купила Ольге таблетки от головной боли и для снижения давления.
Затем сестры удалились, посчитав, что их миссия выполнена. После их отказа поухаживать за мной администрация больницы, посочувствовав и войдя в мое положение, оставила Ольгу и предоставила ей освободившуюся койку.
Мое лечение подходило к концу в марте 1998-го, а в организме не наблюдалось ни малейших сдвигов и не появлялось никаких намеков, что я смогу встать и пойти. Перед выпиской я поняла, что этого не предвидится – никогда и нигде. Никакое лечение не поможет, все лекарства и процедуры бессильны. Понятное дело, что к волшебнице-ортопеду, пообещавшей поставить меня на ноги, если уберут спастику и гиперкинезы, я уже не рвалась – ведь спастика и гиперкинезы остались при мне.
И такая депрессия овладела мною, такая хандра напала… Сутки безостановочно проревела – хочу остановиться, заставляю себя, но организм, вопреки мне самой, словно изнутри выбрасывает рыдания, которые не поддаются усмирению, как извержение вулкана.
Надеялась, что кто-то из врачей ко мне подойдет и хотя бы поговорит со мной, но этого не произошло. Я была недостойна я их высочайшего внимания, потому как не оправдала их медицинских надежд, не удовлетворила их медицинских амбиций.
В интернате после возвращения из неврологии я недели три периодически впадала в бесчувственный ступор. Упрусь в стену взглядом и сижу, потом очнусь и чувствую, что у меня все лицо мокрое. Не замечала, что плачу, даже удивлялась: почему лицо, будто после душа? Однажды в таком состоянии меня застала медсестра Лариса и спросила:
– Ты чего ревешь?
Я открыла рот, чтобы ответить ей, но вместо слов вырвалось очередное рыдание, и она сделала парадоксальный вывод:
– Все понятно, ты влюбилась!
В ту минуту мне хотелось ее пристукнуть. Я осипшим голосом попыталась выдавить что-нибудь не менее парадоксальное и ехидное, но вместо этого расхохоталась. Лариска пожала плечами и ушла. А я моментально вышла из депрессии и «вернулась в строй». А Лариска потом еще долго меня подкалывала:
– Ну что, когда еще влюбишься и поревешь от любви?
Меня все же свозили в Институт ортопедии к волшебнице-ортопеду, пообещавшей счастливое исцеление, в сопровождении нашего интернатского врача. Волшебница глянула в историю болезни, осмотрела меня, на сей раз не только одетую, но тоже прямо в коляске, не попросив переместиться на врачебную кушетку. Наша интернатская врач застыла в недоумении, а волшебница заключила:
– Как же хорошо в неврологии тебя подлечили!
Особых сдвигов в моем состоянии не наблюдалось. Может, волшебница своим внутренним чутьем видит будущие успехи в моем лечении? Сев за стол, она стала снова листать историю болезни и задавать вопросы:
– Какие таблетки тебе назначали?
– Наком. И еще комплекс витаминов В1, В6, В12 и никотинку.
– Как-как эти таблетки называются? Повтори, я не поняла, – попросила она.
Я назвала мудреное название «наком» по буквам. Она наморщила лоб, пытаясь вспомнить этот препарат, но так и не вспомнила. Наверное, в ее врачебной практике наком не попадался.
– А теперь вы возьмете меня к себе? – спросила я с надеждой, хотя понимала, что наше прежнее препятствие – спастика и гиперкинезы – так и остались.
– Не возьму. Невозможно поставить на ноги человека с такими плохими руками. У тебя же нет мышечных контрактур, их бы у нас сняли. А у тебя не снимающиеся спастика и гиперкинез, а также сниженная подвижность суставов, – мотивировала она отказ.
И, не желая расписаться в собственной профессиональной непригодности и принести извинения за безответственное обещание поставить меня на ноги, сыпанула десятком непонятных медицинских терминов. Это были пространные разглагольствования об эффективных методах лечения и невозможности применить их ко мне. Зачем мне это выслушивать? Ортопед умничает, желая покрасоваться перед коллегой – врачом из нашего интерната? Или поет сию медицинскую песнь в насмешку надо мной? Вывалив на нас ушат ненужной информации, она спустилась с небес на землю:
– Теперь пусть тебе интернат закажет специальные ходунки.
– А где их заказывают? – спросила сопровождавшая меня врач.
