И теперь, точно зная, что банда жующих гамбургеры газетных фотографов заняла дислокацию на лужайке перед входом в его домик рядом с Собором, он счел надежным убежищем сам Собор и прятался там. Они не дерзнуть войти сюда, он знал это. А учитывая, что дети его давным давно выросли, а жена его жила во грехе с каким то полным счастья и триппера баптистским священником Бог знает где, было весьма непохоже, что назойливые и шумные папарацци смогут здесь кого либо серьезно обеспокоить.
Его собратья священники оказали ему единодушную поддержку, и это чертовски много значило для Реджинальда С. Феллоуза.
Было, однако, странновато и жутко думать обо всех тех обычных преступниках, что точно так же искали убежища в стенах Собора за всю его тысячелетнюю историю. О грабителях и бандитах, хватавших здоровый медный дверной молоток, долбивших в двери Западного Крыла и требовавших своего Богом данного права на посещенье святилища; две недели бесстыдного объедания и обпивания Церкви, вытворение соответствующих их призванию гнусностей и, наконец, побег во Францию на каком нибудь судне – все это входило в свое время в их обязательную программу. Господи Боже! – сказал сам себе Феллоуз, – как ужасно то времена поменялись, раз теперь здесь вынужден прятаться Я. В заморских странах такое, конечно, случалось – в Восточной Европе до паденья Берлинской Стены, или в какой нибудь из тех Богом проклятых адовых ям Латинской Америки – но ему никак не удавалось припомнить хоть одного английского епископа, который бы прятался в собственном Соборе с тех пор, как Томас Беккет однажды не попробовал провернуть это дело в Кентербери и не потерпел сокрушительное фиаско.
Феллоуз решил обратиться за помощью к тому единственному человеку, чьи советы спасали его на протяжении почти что всей жизни. Человеку, который всегда был готов оказать поддержку, и на мудрость которого в вопросах как великих, та и незначительных можно был полагаться, как ни на чью другую. Но когда он поднял в ризнице телефонную трубку и набрал номер чеширского дома престарелых, где его мать постепенно кончалась в тумане старческого маразма и довоенной поп музыки, линия оказалась занятой. Чертово невезенье!
Он печально спустился по нефу, в который раз поражаясь царственной грации древних норманнских колонн, и бормоча под нос те слова, что навеки скрепили смертный приговор Томасу Беккету: «О кто меня избавит от сего святоши баламута?»
– О Боже! – возопил он, воздевая руки к превосходным и заслуженно прославленным соборным витражам, – неужто я – еще один святоша баламут? Терния, впившаяся в плоть… простите, нудная помеха, от которой нужно поскорей избавиться? Блоха, которую раздавят прямо на хребте сего мирского общества, не дав ей и шанса на искупление, да?
Он вздрогнул от неожиданности, когда резкий голос с оттенком веселья громогласно ответил ему, раскатившись эхом по элегантным готическим зенитным фонарям:
– ДА!
Феллоуз обернулся, уставившись на роскошный барочный свод в вышине, который тут же пришел во вращение, будто после особо тяжелого состязания со старым добрым соком, способствующим единению душ.
– К кто з здесь? – робко спросил он.
Внезапно величественный орган времен династии Тюдоров ожил, и, озираясь в полном замешательстве, Феллоуз узрел некую стройную юную особу с белокурыми волосами, сидящую, как на жердочке, высоко над покрытой изящной резьбой ширмой для хора, сделанной во времена короля Якова I го, и, без сомнения, исполняющую с невиданным блеском один из его, Феллоуза, самых любимых гимнов. Будучи слишком старомодным с точки зрения большинства его коллег, гимн этот, однако, всегда казался Реджинальду С. Феллоузу воистину пророческим. Но на сей раз пророчество, похоже, собиралось сбыться.
– Жатва началась, жатва началась, – грохотал на весь Собор самый изысканный баритон, который Феллоуз мог припомнить. Он еще раз осмотрелся и с облегчением увидел фигуру священника, входящую в неф из викторианско готического уродства, официально известного как «Мемориальная Часовня Рабочих Железной Дороги», но которую сам он всегда несколько презрительно называл «Станцией Святого Панкрата».
Жатва началась, жатва началась…
Таинственный священник продолжал распевать. У него в самом деле был на удивление сильный и берущий за душу голос. И когда священник свернул в гранитное великолепие нефа, Феллоуз увидел, что он несет перед собою свой жезл. Значит, епископ. Но голоса он не узнал. Он бы точно узнал этот голос, однажды услышав. Голос просто невероятный, подумал Феллоуз, подлинный дар, и мысль сия заставила его тихо возблагодарить Господа за его чудесные деяния.
Жатва началась, жатва началась…
