Приближаясь, неведомый «епископ» вдруг вступил в огромную лужу золотого сияния, образованную посреди пола солнечными лучами, прошедшими сквозь Окно Благодати в восточном конце трансепта. Феллоуз никогда не мог уразуметь, почему открытки с фотографией этого окна всегда лучше всего раскупались в «Сувенирной лавке» Собора, хотя оно, вне всяких сомнений, изливало почти что магический свет в такие роскошные осенние вечера, как сегодня.
Он еще раз глянул на обладателя баритона и довольно громко с удивлением ахнул. Человек этот был с головы до пят облачен в одежды чистейшего белого цвета; мало того, его кожа и волосы также прямо таки сверкали от белизны. Единственным мазком цвета в фигуре были глаза, лучистые розовые глаза, которые будто бы прожигали Феллоуза насквозь, чтобы заглянуть в самые недра его души и проклясть без всякого сожаления за увиденное внутри. На мгновение Феллоуз, обнадежась, решил, что это какое то привидение. Но когда Белый Валлиец приблизился и вновь начал петь, все волосы на затылке Феллоуза встали на дыбы, и, полузадушенно ахнув еще раз, он сорвался с места и драпанул мимо алтаря вдоль восточной стороны нефа.
Он бежал под древними каменными сводами, подпиравшими в свое время норманнские зенитные фонари, и наконец забился в Часовню Пресвятой Девы рядом с огромной Восточной Дверью. Он всю свою жизнь недоумевал, почему такой странный рудимент папства до сих пор никто не убрал из его протестантского собора, но теперь все сомнения были забыты, и он фанатично взмолился Пресвятой Богородице Деве Марии, как перепуганный насмерть мальчик хорист, которого в первый раз ебет в жопу Отец настоятель.
Но все было без толку – грохочущий голос, казавшийся ныне воплощением ужаса, а не красоты, раздавался все ближе и ближе, все громче и громче.
Жатва началась, жатва началась…
И шаги белого, как сама смерть, обладателя баритона приближались тоже.
Феллоуз, стоя на коленях, оглянулся через плечо и с ужасом понял, что таинственный священник держит в руках вовсе не ординарный церемониальный епископский жезл; он нес с собой самую настоящую косу и методично косил ею воздух, как мускулистый французский фермер, которого Феллоуз как то видел в музее Курбе в Париже, а может, и не в Курбе, в конце концов в данный момент он ни за что в жизни не вспомнил бы, что это был за музей…
Жатва началась, жатва началась…
– Ч что вам угодно? – пролепетал Феллоуз своему белолицему палачу, – К кто вы?
Белый Валлиец не снизошел до ответа на эти вопросы.
– А также не смеешь ты приносить сию мерзость в свой дом, иначе ты будешь проклят, как и она, – пророкотал Иеремия Джонс, – но ты воистину должен возненавидеть ее, и ты воистину должен отвергнуть ее, ибо проклята мерзость сия.
– О, ради Бога, – сказал Феллоуз, постаравшись придать своему голосу самые увещевательные интонации, – как я уже объяснял Архиепископу, мои замечания были напрочь вырваны из контекста… Я просто хотел указать на то, что…
– Еще до первых петухов ты трижды отречешься от меня! – пророкотал в ответ Иеремия Джонс.
Феллоуз потерял дар речи. Что это, черт возьми, за насмешка над Богом? Этот тип точно не имел никакого отношения к старой доброй Англиканской Церкви.
– Осмелишься ли ты быть крещенным точно так, как Иисус Христос был крещен в священных водах реки Иордан?
Феллоуз задохнулся от ужаса и был не в силах оказать сопротивления, когда Белый Валлиец резко поднес косу к его шее. С некоторым облегчением, впрочем, он осознал, что широкое лезвие только слегка касается его горла. Но он, безусловно, не был готов к тому, что случилось потом.
– О Господи, нет! – завопил он, когда подлый падре извлек на свет божий, как мощный хлыст, жезл своей жизни.
– Омой себя, о грешник, священными водами реки Иордан! – приказал Джонс, направляя свой белоснежный хуй на падшего раба Божьего и извергая водопад святой воды прямо в открытый рот перепугавшегося насмерть Епископа.
Но Феллоуз отнюдь не собирался сдаваться. Внезапно налившись благородным негодованием, он рывком приподнялся, выставив вперед руки, чем застал Валлийца врасплох – и тот повалился навзничь, дернулся вбок, и тут рукоятка косы вошла ему прямо в солнечное сплетение. Феллоуз тут же воспользовался шансом на спасенье, вскарабкался на статую Девы Марии, лапая ее где попало, и перелез на высоченный алтарь, стоявший за нею. Но вероломный викарий уже вскочил на ноги и с диким видом махал косой, стараясь достать его ноги; Феллоуз принялся прыгать и почти потерял равновесие. Он в отчаянье огляделся и внезапно увидел путь, ведущий к спасению. Ну же, трус! – подумал он, прыгая на дорогую занавесь синего бархата, которая драпировала всю верхнюю часть стен Часовни Пресвятой Девы, – Если б я только…
Но Иеремия Джонс обладал невероятной реакцией и ударил своим смертоносным орудием, опередив Феллоуза, и окровавил косу о его ногу, прорубив ее до кости.
– Замахнись же серпом своим и пожинай! – пророкотал он с триумфом, – Ибо время пришло тебе пожинать; ибо созрел урожай земли твоей!
