Но помощи он не дождался. Пока два человека держали Клоатия, а двое других – его помощника, остальные все вместе подняли Азеллиона и растянули его на столе в точности так, как прислужники авгура поступают с жертвенным животным. Один из них перерезал Азеллиону горло с таким наслаждением, что нож заскрежетал по шейным позвонкам, и он умер здесь, растянутый на столе, в потоках крови. Публий Клоатий плакал, кричал и клялся, что он не знает никого из этой толпы, ни одного человека!
Оказалось, что их вообще никто не знает в Риме. Возмущенный святотатственным характером этого деяния, так же, как и самим убийством, сенат назначил награду в десять тысяч денариев за информацию, которая помогла бы найти убийц, публично совершивших убиение авгура в полном облачении во время совершения официальной церемонии. После того как в течение восьми дней никаких сведений не поступило, сенат решил увеличить вознаграждение, пообещав: прощение соучастника преступления, освобождение для раба или рабыни, введение в сельскую трибу для вольноотпущенников обоего пола. Ответом было полное молчание.
– А чего вы ожидали еще? – спросил Гай Марий у молодого Цезаря, когда они тащились по перистилю вокруг садика. – Ростовщики, разумеется, покроют это преступление.
– Так говорит Луций Декумий. Марий остановился.
– И ты много беседовал с этим архиплутом, молодой Цезарь? – спросил он.
– Да, Гай Марий. Он глубоко осведомлен во всякого рода делах.
– И большинство из этих сведений, готов поклясться, не годятся для твоих ушей.
– Мои уши росли вместе со всем остальным в Субуре, и я сомневаюсь, что здесь их может что-либо оскорбить, – усмехнулся молодой Цезарь.
– Нахальный мальчишка! – тяжелая рука легонько стукнула мальчика по затылку.
– Этот садик слишком мал для нас, Гай Марий. Если ты хочешь, чтобы твоя левая сторона на самом деле обрела подвижность, нам нужно ходить дальше и быстрее, – это было сказано твердо и авторитетно, тоном, не допускавшим возражений.
– Я не хочу, чтобы Рим увидел меня в таком виде! – проворчал Гай Марий.
Молодой Цезарь решительно отцепился от левой руки Гая Мария и оставил великого человека ковылять без поддержки. Когда перспектива падения стала очевидной, мальчик снова подошел и поддержал Мария с кажущейся легкостью. Марий не переставал удивляться, как много силы таится в этой худенькой фигурке. Не ускользнуло от внимания Мария и то, что молодой Цезарь пользовался своей силой, безошибочным инстинктом чувствуя, где и каким образом он может добиться максимального эффекта.
– Гай Марий, я перестал называть тебя дядей, когда пришел к тебе после того, как с тобой случился удар. Я подумал, что удар поставил нас на один уровень. Твое dignitas уменьшилось, мое возросло. Мы теперь равны. Но в некоторых отношениях я тебя определенно превосхожу, – бесстрашно сказал мальчик. – Благодаря любезности моей матери – и потому, что я думал, что мог бы помочь великому человеку – я тратил свое свободное время на то, чтобы составить тебе компанию и вернуть тебе способность ходить. Ты хочешь лежать на своем ложе и заставляешь меня читать тебе вслух, а запас историй, которые ты мог рассказать мне, исчерпался. Я уже знаю каждый цветок, каждый кустик и каждый сорняк в этом саду! И я прямо тебе скажу: эта затея изжила себя. Завтра мы выйдем через дверь, выходящую на Серебрянический спуск. Мне не важно, пойдем ли мы вверх, на Марсово поле, или вниз, через Фонтинальские ворота, но завтра мы выйдем!
Свирепые карие глаза уставились сверху вниз в холодные голубые, и как ни заставлял себя Марий не обращать на это внимания, глаза молодого Цезаря всегда напоминали ему глаза Суллы.
Это было все равно, что встретиться на охоте с большой дикой кошкой и обнаружить, что глаза ее, которым полагалось бы быть желтыми, на самом деле бледно-голубые в окружении полночной темноты. Таких кошек считают выходцами из преисподней; может быть, таковы и эти люди?
В дуэли взглядов не уступал ни один из них.
– Я не пойду, – сказал Марий.
– Ты пойдешь.
– Разрази тебя гром, юный Цезарь! Я не могу сдаться мальчишке! Ты что, не знаешь более дипломатических способов решать дела?
Искреннее удивление отразилось в этих беспокойных глазах, придав им живость и привлекательность, совершенно несвойственные глазам Суллы.
– Когда имеешь дело с тобой, Гай Марий, нужно забыть о таких вещах, как дипломатия, – заявил юный Цезарь. – Дипломатический язык – это прерогатива дипломатов. Ты не дипломат, к счастью. Каждый знает свое место, когда имеет дело с Гаем Марием. И это мне нравится так же, как нравишься мне ты.
– Ты что, не признаешь слово «нет» в качестве ответа, мой мальчик? – спросил Марий, чувствуя, что его воля сокрушена. Сначала стальные когти, а потом меховые рукавицы. Каков подход!
– Да, ты прав, я не принимаю слово «нет» в качестве ответа.
